Туман лежал над усадьбой тяжёлым, влажным одеялом, прижимаясь к самой земле. Поздняя осень выдалась на редкость сухой, почва растрескалась, превратив огородные грядки в жесткую корку. Роман шёл к колодцу, привычно поправляя широкий кожаный чехол с инструментами на поясе. Тяжёлые ключи и отвёртки позвякивали, отбивая ровный, знакомый ритм. Воздух пропитался запахом прелой листвы, сырой глины и тяжёлого металлического привкуса застоявшейся воды. Вековые тополя стояли неподвижно, их голые ветви терялись в серой пелене, скрывая дорогу от любого проезжающего. Фермер остановился у каменного сруба. Дерево ворота рассохлось, покрылось мшистыми наростами, ржавая цепь висела вялой, тяжёлой петлёй. Он надел плотные брезентовые перчатки, ухватился за рукоять, проверил крепление на скобах. Оцинкованное ведро скользнуло вниз. Цепь скрипнула, звякнула о камень, ушла в тёмный проём. Считая обороты, он тянул обратно. Ведро показалось из глубины. Внутри плескалась не прозрачная вода, а густая, чёрная жидкость. От неё ударила едкая волна запаха тины и сероводорода, от которой мгновенно защипало в носу и заслезились глаза. Роман нахмурился, вылил содержимое на траву. Чёрная масса легла липкой плёнкой, медленно впитываясь, оставляя после себя мутные лужицы. Зима близко. Нужно чистить, промывать, укреплять стенки. Он снова опустил ведро.
С наступлением полной темноты тишину разорвал звук. Из глубины проёма донёсся ровный, тягучий шёпот. Он повторялся в точном ритме падающих капель: бульк, шелест, бульк. Голос не эхом отражался от стен, а шёл снизу, вибрируя в камне, отдаваясь лёгкой дрожью в подошвах сапог. Роман замер. Пальцы в перчатках онемели. Холод, не свойственный октябрю, пополз по рукам, поднимаясь к локтям. Он снова схватился за цепь, потянул. Верёвка и металл обжигали кожу неожиданным морозом, вызывая мурашки на предплечьях и спине. Цепь натянулась до предела. Не от веса пустого ведра. Что-то цепкое схватило его на дне и потянуло вниз с нечеловеческой силой. Равновесие рушилось. Роман широко расставил ноги, уперся подошвами валенок в раскисшую, размытую дождями землю. Глина присосалась к резиновым подошвам, втягивая обувь. Он тянул на себя, чувствуя, как мышцы спины наливаются свинцом, а поясница отдаёт тупой, ноющей болью. Суставы кистей заныли, пальцы начали скользить по шершавой проволоке.
Поверхность в проёме вздулась. Медленно, с тяжёлым, влажным чмоканьем, над каменным краем показалось бледное, раздутое лицо. Кожа напоминала мокрую, поблёкшую ткань, натянутую на острые скулы. Век не было. Глазные впадины остались широко открытыми, тёмными, наполненными густой водой, которая не мигала, а лишь застывала стеклянной плёнкой. Тонкие струйки стекали с подбородка, оставляя на сером камне маслянистые, переливающиеся радужные разводы. Губы существа беззвучно шевельнулись, затем выдавили низкий, булькающий звук: «Ро-ма-а-а». Имя отозвалось эхом внутри сруба, заставив старое дерево ворота дрогнуть и заскрипеть. Роман резко отпустил рукоять. Цепь звякнула, сорвалась с пальцев, оставив на коже красные полосы. Он отступил на два шага по скользкой, мокрой траве. Правая пятка чиркнула по бортику старой ржавой тачки, брошенной с вечера у плетня. Нога подвернулась, он едва устоял, хватаясь ладонями за холодный воздух. Существо потянулось к краю. Длинные, обвисшие руки, покрытые скользкой слизью и нитями тёмных водорослей, тянулись к неровному камню. Пальцы скребли поверхность, оставляя мокрые, царапающие полосы. Уровень чёрной жижи внутри поднимался быстро, вода уже лизала верхний обод, грозя перехлестнуть и вылиться на двор.
Память выхватила из детства обрывок дедовских наставлений. Нечистые источники закрывают солью. Каменной. Крупной. Не йодированной. Роман развернулся, бросился к старому хозяйственному сараю. Дверь на ржавых петлях поддалась с пронзительным визгом. Внутри пахло сухим сеном, пылью и машинным маслом. На верхней полке стоял плотный бумажный мешок. Он схватил его, вернулся к колодцу, рывком выхватил из кожаного чехла складной нож, вскрыл упаковку. Тяжёлые кристаллы высыпались на перчатку, острые, холодные. Он щедро рассыпал их по всему каменному ободу, вдавливая в щели, покрывая мокрые выступы ровным слоем. Соль мгновенно вступила в реакцию. Громкое, сухое шипение заполнило двор, заглушая плеск воды. Из-под кристаллов поднялся плотный белый пар. Он щипал кожу лица, бил в глаза, заставлял кашлять и жмуриться. Температура у края колодца резко подскочила, воздух стал обжигающим. Существо дёрнулось. Длинные пальцы отскочили от камня, оставляя в воздухе капли мутной слизи. Черты расплылись, кожа пошла пузырями, начала таять под воздействием едких испарений. Тело медленно, с глухим, утробным всплеском ушло вглубь. Чёрная жижа внутри начала стремительно светлеть. За считанные минуты она превратилась в прозрачную, ледяную воду. Пар медленно рассеялся под порывами ночного ветра, унося с собой тяжёлый запах гнили, оставляя после себя лишь звёзды в просветах тумана.
На рассвете небо окрасилось в бледно-розовый, холодный оттенок. Туман отступил, обнажив ровную, мокрую площадку. Роман стоял у колодца. В пластиковом корыте он месил раствор. Цемент, песок, вода превращались в серую, пластичную массу, пахнущую сыростью и известью. Мастерком он набирал смесь, бросал её в проём. Густой раствор ложился на стенки, заполняя неровности сруба, перекрывая путь воздуху и влаге. Он залил колодец до самого верха, выровнял поверхность стальным шпателем, оставляя ровные, прямые полосы. Бетон начал схватываться, сереть, каменеть на глазах, принимая форму монолита.
Спустя неделю двор заполнился звуками разговоров и скрипом кожаных папок. Местный посредник в строгом пальто перелистывал документы, проверяя печати на каждом листе. Роман протянул ему связку ключей от калитки, папку с межевыми планами. Мужчина кивнул, передал плотный бумажный конверт. Внутри лежали пятисоттысячные купюры. Сделка закрыта. Фермер вышел во двор, взял два металлических лома, подсунул их под края застывшей бетонной плиты. Рванул. Крышка отошла с тяжёлым, глухим треском. На освободившееся место он подкатил тяжёлый гранитный валун, найденный у старой овражной дороги. Камень лёг ровно, перекрывая доступ к монолиту, врос в землю намертво. Он проверил защёлку на калитке. Металл щёлкнул чётко, сухо. Открыл багажник старого седана, уложил туда сумки с одеждой, старый инструмент, брезент, застегнул молнии. Захлопнул крышку. Сел за руль, провернул ключ. Двигатель заурчал, стрелка тахометра дрогнула. Машина выехала на просёлочную дорогу, поднимая сухую, мелкую пыль. За спиной остался запертый двор, ровный каменный валун и тишина, больше не нарушаемая шёпотом, скрипом цепи или плеском. Только ровный шум шин по гравию разносился по безлюдной дороге.