В пятницу вечером, когда Нина Куликова возвращалась с работы, у почтового ящика сидел Митька. Рыжий, облезлый с одного бока, с надорванным ухом. Соседкин кот. Он всегда так делал, когда чувствовал, что Саша скоро приедет. Нина прошла мимо, не нагибаясь его гладить. Открыла ящик.
Там лежал конверт. Обратный адрес: Новосибирск. Почерк мужа.
Пахло горьким дымом. У Лукиных на участке жгли листья, дым тянулся низко, прижимался к земле, полз по Советской улице. Нина убрала конверт в сумку и пошла домой.
Двадцать восемь лет рядом
Александр Куликов работал дальнобойщиком двадцать два года. Три недели в дороге, одна дома. Нина так и жила: провожала, ждала, встречала. Года через три после свадьбы привыкла не считать дни. Просто ждала.
Письма были его придумкой. Саша объяснял это просто.
— Голос в трубке не тот, — говорил он, когда Нина предлагала звонить чаще. — Голос уставший, короткий. А письмо — нормальное.
Писал из каждого города. Ростов, Волгоград, Казань, Самара. Рассказывал, какой дождь шёл под Саратовом, что взяли в рейс в последнюю минуту, что видел лося у дороги под Тюменью. Нина хранила письма в картонной коробке из-под ботинок. Коробка стояла под кроватью.
Дочка Катя смеялась:
— Мам, ну кто сейчас вообще так делает.
— Папа, — говорила Нина.
Катя пожала плечами и ушла на кухню. Ей было двадцать восемь, она жила в Краснодаре с мужем, работала в турагентстве. С отцом виделись редко.
Нина коробку не трогала. Писем там лежало уже за сотню. Ростовские пахли дизелем, сибирские шли долго и приходили с помятыми углами. Один раз Саша написал из Мурманска: три строчки, объяснил, что сильно устал. Нина ту страничку перечитывала несколько раз, по три слова, не понимала почему.
В этом году Саша уезжал чаще обычного. В июле взял длинный заказ, сказал, что хороший, платят нормально. Потом ещё. Три месяца без возвращения. Деньги переводил исправно. Письма приходили из разных городов, незнакомых. Тюмень, Сургут, Новый Уренгой, теперь вот Новосибирск.
Соседка Вера Тимофеевна говорила через забор:
— Нина, три месяца — это уже не рейс.
— Хороший заказ, — отвечала Нина и шла в дом.
Она не думала плохого. Саша всегда был Сашей. Двадцать восемь лет.
Когда он возвращался, Нина слышала его с улицы ещё до того, как он открывал калитку. По шагам знала. Тяжёлые, усталые, с небольшим подшаркиванием правой ноги. Сначала Митька начинал скрестись у двери, потом скрипела калитка, потом шаги по бетонной дорожке. Нина к тому времени уже была на кухне, и чайник уже кипел.
Саша входил в коридор, снимал телогрейку, вешал на гвоздь. Запах дороги шёл впереди него. Солярка, дым, сухой морозный воздух трассы. Потом он шёл на кухню, садился на своё место у окна, обхватывал кружку двумя руками.
— Доехал.
— Вижу, — говорила Нина.
Больше ничего не надо было говорить.
Письмо из Новосибирска
Нина сняла пальто, повесила на гвоздь рядом с его рабочими ватниками. Они висели там с прошлой зимы: толстые, задубевшие, пропитанные соляркой и морозом. Несколько раз Нина собиралась убрать. Откладывала. Руки не доходили.
Поставила чайник. Взяла с подоконника нож для бумаг. Села к столу.
За окном шелестел старый абрикос. Осенние листья на нём уже побурели, держались из последних сил, скрипели на ветру.
Саша писал коротко. Это было странным. Обычно страницы полторы, иногда две. Здесь, один листок. Почерк тот же, торопливый, буквы крупные и наклонены вправо.
«Нина. Мне надо тебе написать правду. Трудно, но надо. Я не вернусь домой. Встретил здесь женщину. Всё серьёзно. Не жди меня. Катьке скажи, что я не изверг, просто так получилось. Ты ещё не старая, устроишь жизнь. Документы пришлю почтой. Прости».
Нина прочитала. Отложила. Взяла снова.
Чайник засвистел. Она встала, выключила газ. Налила кипятку в чашку, забыла положить пакет. Смотрела, как пар идёт от горячей воды, тихий и прямой.
Прочитала ещё раз.
Митька под окном мяукал. Нина поднялась, открыла форточку.
— Уйди, — сказала она.
Кот не ушёл. Она закрыла форточку.
Убрала письмо в ящик буфета. Легла на диван, не разуваясь. В кухне тикали настенные часы, справа от плиты, те, которые Саша привёз из Ростова восемь лет назад. Пластик облез по краям, но шли точно.
Нина смотрела в потолок.
Три месяца без писем
Вере Тимофеевне она рассказала через неделю. Не хотела, но та увидела её глаза у забора и спросила напрямую.
Вера выслушала. Сложила руки на груди.
— Ну вот. Я тебе говорила. Три месяца в рейсе подряд. Я же говорила.
— Говорила, — согласилась Нина.
— Теперь документы подавай. Тебе пятьдесят четыре, не старуха ещё. Чего сидеть.
— Вера, замолчи, пожалуйста.
— Я правду говорю. Обиделась, что ли?
— Просто замолчи.
Нина повернулась и ушла в огород. Незрелые помидоры дозревали в коробках на веранде, их надо было перекладывать, убирать подгнившие. Она занялась этим, не думая ни о чём.
Катя приезжала в конце октября. Привезла пироги с капустой, поплакала, уговаривала Нину позвонить отцу, разобраться, найти эту женщину, узнать адрес. Нина слушала молча.
— Мам, ты хоть поговори с ним.
— Не буду.
— Почему?
— Написал — решил.
— Ты что, даже сердишься нет?
— Сержусь, — сказала Нина.
Катя уехала ни с чем. На прощание обняла мать у калитки, долго держала. Нина стояла прямо, смотрела поверх её плеча на пустую улицу.
Октябрь прошёл. Потом ноябрь. Нина ходила в библиотеку, расставляла книги, принимала читателей, отвечала на вопросы. Варила борщ на неделю, выливала половину. По воскресеньям звонила Кате, говорила что всё нормально.
Почтовый ящик не открывала. Незачем.
Ватники в коридоре не убирала.
Чего она ждала, сама себе не могла объяснить.
Человек в снегу
Первый снег выпал в начале декабря. Нина шла с работы, когда у калитки увидела незнакомого мужчину. Лет пятидесяти, в телогрейке, в резиновых сапогах. Снег набился в сапоги, таял, вода стекала на землю.
— Куликовы здесь?
— Я Куликова.
Мужчина стащил шапку. Помял в руках.
— Николай Журавлёв. С Александром работал. Извините, телефона вашего не знал.
Нина открыла калитку.
На кухне Николай сел к окну. Снег с сапог таял на линолеуме. Нина поставила чайник. Молчала. Он тоже молчал. Смотрел на клеёнку.
— Александр умер, — сказал он. — В октябре. В Новосибирске.
Нина поставила на стол обе чашки. Медленно.
— Рак лёгкого. С апреля знал. Лечился до последнего. Не вышло.
— Почему мне не сказал?
Николай поскрёб ногтем клеёнку.
— Говорил: Нина не отпустит. Приедет, будет рядом сидеть. А он этого не хотел. Говорил, что ты работала всю жизнь, хватит тебе убиваться.
— А женщина?
— Не было никакой женщины. Он письмо это придумал сам. Я отговаривал. Не послушал.
— Зачем тогда...
— Говорил: раз решишь, что предал, злиться будешь. А злость легче, чем ждать. Так он думал про тебя.
Нина встала. Подошла к окну. Снег шёл без ветра, крупный, ложился на огород ровно.
— Он страдал?
— Под конец да. Держался.
— Где похоронили?
— В Новосибирске. Он оставил деньги на памятник, если захотите перевезти сюда. Я принёс.
Конверт лёг на стол. Толстый, запечатанный.
Нина не притронулась.
— Это его решение, — сказала она, не оборачиваясь.
— Да.
— Вы могли мне раньше сообщить.
— Мог, — сказал Николай. — Он просил не сообщать. Я два месяца терпел. Потом не смог.
Митька скрёбся у двери. Нина открыла, он вошёл, прошёл по кухне, обнюхал сапоги Николая и ушёл в комнату.
Они выпили чай. Николай рассказал, что Саша в последние недели всё рассказывал про станицу. Про абрикос в огороде, про кота рыжего у калитки, про то, как Нина читала вслух по вечерам, она работала в библиотеке, домой тащила книги охапками.
— Говорил, что она у него умная. Тихая. Сядет с книгой, не трогает. Это, говорит, лучше всего на свете.
Николай посмотрел в окно.
— Ещё говорил: главное, чтобы она не сидела ждала. Нина у меня, говорит, умеет ждать слишком хорошо. Вот я и боюсь.
— Поэтому написал про женщину?
— Поэтому. Думал: сразу оборвёт. Не будет тянуть.
Нина поставила чашку. Кофейная гуща осела на дне полукругом.
— Ошибся.
— Да. Наверное.
— Я три месяца злилась. Не ждала. Но и не оборвала.
Николай промолчал. Нечего было отвечать.
— Он любил вас очень, — сказал Николай.
— Знаю, — ответила Нина.
Николай уехал вечерним автобусом. Нина проводила его до калитки. Постояла на улице. Снег уже перестал, небо расчистилось, над Советской улицей висела луна.
Ватники на гвозде
В коридоре было темно. Нина включила свет.
Ватники висели на гвозде. Задубевшие, чёрные по краям от солярки, с потёртостями на запястьях. Их запах она знала наизусть: мороз, масло, дорога. Каждый год стирала один раз, весной, вывешивала во дворе. Запах всё равно оставался.
Она сняла ватники с гвоздя.
Поднесла к лицу.
Постояла так.
Потом вернула на место.
Александр решил, что три месяца злости легче трёх месяцев ожидания. Может, был прав. Может, нет. Это его право, так думать. Только спросить теперь не у кого.
В субботу приедет Катя. Надо будет рассказать. Это будет трудно.
Митька вышел из комнаты, потёрся о ноги Нины. Она нагнулась, почесала ему надорванное ухо. Кот зажмурился.
— Ждал его? — спросила она.
Митька ничего не ответил. Прошёл в комнату, запрыгнул на диван, улёгся на Сашино место.
Конверт с деньгами лежал на кухонном столе.
Нина убрала его в ящик буфета, рядом с письмом.
Подпишитесь на канал, здесь истории из чужих домов, которые принято не рассказывать.
Александр скрыл смертельный диагноз и написал жене письмо-предательство. Это была защита или жестокость?