Глеб проснулся от того, что ему показалось, будто он спит внутри коптильни. Ещё не открывая глаз, мужчина понял: она была здесь.
В квартире поселился запах, лишённый всякой гармонии. Базовую ноту составляло пережаренное подсолнечное масло, которое въелось в шторы.
Вторым слоем шла карамелизированная печень — казалось, её жарили на батарее.
И кульминацией был отчётливый, настойчивый запах тушёной капусты с лавровым листом.
— Она ушла? — прохрипел Глеб, не поворачивая головы.
Рядом, уткнувшись лицом в подушку, лежала его жена Лина.
— Утром, — глухо ответила женщина. Она вздохнула, и её плечо дрогнуло. — Ты не хочешь позавтракать? Мама оставила контейнер с голубцами.
Глеб резко сел на кровати, чувствуя, как его позвоночник издаёт серию тревожных щелчков.
— Контейнер? — переспросил он, с ужасом глядя на дверь кухни. — Лина, посмотри мне в глаза. Тот контейнер, который пахнет так, будто голубцы нафаршировали не рисом с мясом, а старой автомобильной покрышкой?
Лина приподнялась на локте. У неё было красивое, уставшее лицо, и Глеб на секунду забыл о запахе, вспомнив, как сильно он её любит. Но тут же память вернулась: где-то на кухне поджидал контейнер.
— Глеб, не преувеличивай. Мама старалась. Она ехала два часа на электричке, привезла свои фирменные… ну…
— Свои фирменные? — подсказал Глеб. — Помнишь, в прошлый раз она пожарила картошку на свином сале, с корочкой? У нас потом кот дышал ртом два дня. А кот, Лина, — это индикатор. Если Бося дышит ртом — значит, в квартире гарь.
Лина села и нервно поправила сбившуюся майку. Она знала, что Глеб прав, но кровный долг и чувство вины перед матерью, которая «так старается», были сильнее любой логики.
— Может, просто проветрим? — робко предложила жена.
Глеб встал, босиком прошлёпал по коридору. Паркет под ногами казался липким.
Он дошёл до кухни и замер на пороге. На плите стояла чугунная сковорода, в которой застыло нечто непонятное.
Рядом — кастрюля, из которой торчал половник, приросший к содержимому намертво.
Над раковиной висело полотенце, которое теперь пахло так, будто им вытирали руки после ремонта дизельного двигателя.
Но главное — на подоконнике гордо лежал тот самый контейнер. Голубцы в нём имели неестественный, болотный оттенок, а капустные листья напоминали кожу больного пресмыкающегося. Глеб вернулся в спальню, тяжело дыша.
— Вентиляция, — сказал он тоном врача, ставящего диагноз. — Вентиляция не вывозит. Я открою форточку и включу вытяжку. Но и это не поможет. Её стряпня — это не еда, а яд!
Лина нахмурилась.
— Не говори так про маму. Она добрая. Просто… ей не везёт с рецептами.
— С рецептами? — Глеб нервно рассмеялся. — Лина, дорогая. Рецепты ни при чём. Рецепт оливье существует около ста лет, его повторили миллионы людей. Твоя мать в прошлый новый год сделала оливье, которое… которое начало самопроизвольно бродить в холодильнике на следующие сутки. Наука бессильна это объяснить.
Лина поджала губы — она знала, что спорить бессмысленно, потому что Глеб говорил сущую правду.
Но именно эта правда и ранила. Её мать, Валентина Степановна, была женщиной сложной судьбы: работала техником в ЖЭКе, растила Лину одна, и единственным способом проявления любви считала кормёжку.
Готовить она искренне любила. А то, что у неё ничего съедобного не получалось, было, по её мнению, придирками неблагодарных гурманов.
— Глеб, — Лина взяла мужа за руку, — она опять намекала, что мы редко едим домашнее. Что одни полуфабрикаты. Она приехала на три дня, чтобы помочь. Приготовила суп, второе и даже компот.
Глеб зажмурился и приложил руку к сердцу.
— Суп. Боже, да, суп. Я попробовал вчера это… это варево. Она назвала его «рассольник». Лина, я видел дно тарелки. Это не рассол из огурцов, это бульон из чего-то непонятного. Там плавали ингредиенты, которые отрицали сам факт своего существования. А компот! — Глеба начало колотить от воспоминаний. — Компот из кураги, чернослива и… она положила туда лавровый лист по ошибке? Или это был эксперимент?
— Она перепутала банки со специями, — прошептала Лина, понимая, как жалко это звучит. — Там рядом стояли лавр и гвоздика.
Глеб поморщился, снова почувствовав острый запах. Он был везде: в ковре, в постельном белье, в шкафу с чистыми рубашками Глеба.
Теперь рубашки пахли не «морским бризом» из кондиционера, а «солянкой выходного дня».
— Надо позвонить ей и сказать спасибо, — выдохнула Лина. — Она будет ждать.
Лина потянулась за телефоном и набрала номер матери. Глеб, как шпион, придвинулся ближе. В трубке раздалось бодрое, зычное:
— Линка! Ну чего, наелись? А я уже дома, в электричке чуть не уснула. Как Глеб-то, похвалил?
Лина сделала страшные глаза и сказала в трубку сладким голосом:
— Мамуль, спасибо огромное! Всё очень… сытно. Ты так старалась.
— А то! — голос Валентины Степановны гремел, как пожарная сирена. — Я знаю, вы, молодёжь, только пельмени едите да пиццу. А тут организм живой едой насыщается. Глеб-то поправился? Надо его мясным кормить.
Глеб беззвучно закашлялся в кулак.
— Поправится, — выдавила Лина. — Мам, а рецептик голубцов не скинешь?
— А чего его скидывать? — удивилась теща. — Я на глаз всё делаю. Что захотелось, то и положила. Главное — капусту не жалей и тушить подольше. Часа три. Пока не почернеет.
— До черноты? — переспросил Глеб шёпотом, и Лина зажала ему рот ладошкой.
— И фарш, — продолжала теща вдохновенно, — фарш надо брать самый жирный, и лучку туда, лучку побольше, чтоб хрустел. И главный секрет: когда тушите, добавьте полстакана томатной пасты. Не сока, а именно пасты. Горячей воды долейте, чтобы не пригорало. А если пригорело — не страшно, это вкус такой, копчёный.
«Копчёный!» — мысленно завопил Глеб. — «Вот оно слово! Она сама созналась!»
— Мам, а сковороду ты свою забыла, — заметила Лина, пытаясь сменить тему. — У нас на плите стоит.
— А, чугунная! — обрадовалась теща. — Ты её не оттирай сильно. Я в ней годами смазку собирала. Ей мыть — портить. Просто протри сухой тряпочкой. И пусть стоит. Я приеду через две недели, буду вам драники на ней жарить.
Глеб, услышав слово «драники», отполз к стене и прижался к ней лбом. Он вспомнил драники прошлого визита — они были похожи на подошвы армейских берцев, пропитанные маслом, в котором, казалось, жарили всё подряд.
— Приезжай, мам, — сглотнув, бесцветно сказала Лина. — Мы будем рады.
— Ну всё, пока, я на работу побежала. Квартиру проветрите! И Боське дайте голубец, он любит.
Лина сбросила звонок. Наступила тишина, нарушаемая только дробным стуком когтей — в дверь царапался Бося.
— Он не ест, — сказал Глеб, открывая дверь. — Посмотри на кота, Лина. Кот, который неделю не трогает консервы! Кот, который сожрал однажды новогоднюю мишуру! Он отвергает голубец. Твой кот, Лина, имеет более строгие гастрономические принципы, чем я.
Бося осторожно зашёл на кухню, понюхал воздух и, сделав резкое движение головой, будто его ударили, ретировался обратно в коридор.
Потом он демонстративно подошёл к миске с сухим кормом, поковырял её лапой и улёгся на спину, глядя в потолок с выражением «заберите меня отсюда».
— Всё, — сказал Глеб решительно. — Я начинаю уборку.
Вместе супруги принялись отмывать кухню. Чугунная сковорода не поддавалась — на ней застыла корка, напоминающая слоистую горную породу.
Глеб скреб её металлическим скребком, и сковорода издавала звуки, словно живое существо, которому причиняют боль.
— Знаешь, — произнёс он, отмывая кастрюлю от налёта, — у меня есть теория. Твоя мать — не просто плохой кулинар, а отрицательный гений. Обычный человек, если хочет испортить суп, добавляет соли. Валентина Степановна добавляет в суп… душу. Она умудряется сделать съедобное несъедобным на трёх уровнях: вкус, запах и текстура. Это талант.
— Глеб, прекрати, — устало попросила Лина, оттирая плиту. — Я знаю, что это ужасно. Но она одна меня воспитала. Она не умеет иначе выражать любовь. Её мать, моя бабушка, готовила ещё хуже. Говорят, однажды сварила уху из карася так, что там были одни кости. Это семейное проклятие.
Они перемыли посуду, протёрли моющиеся обои, выкинули подгоревшее полотенце и даже помыли люстру, на которой, как ни странно, осел масляный налёт.
Потом Глеб выставил на балкон все мягкие вещи — покрывала, пледы, подушки. Их предстояло проветривать неделю.
Босю помыли специальным шампунем, потому что в его шерсти тоже засел дух жареного лука.
К вечеру, когда уборка была закончена, квартира стала выглядеть стерильно. Но стоило Глебу закрыть окно, как откуда-то из-под плинтуса, из микротрещин в бетоне, из вентиляционной решётки снова медленно и настойчиво поднимался слабый запах. Лина сидела на диване, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку.
— Она приедет через две недели, — тихо сказала она. — С драниками.
Глеб подсел к ней и обнял.
— Значит, так, — медленно произнёс он, глядя в окно на засыпающий город. — У нас есть четырнадцать дней. Я разработаю план. Мы купим мощный озонатор. Он убивает любые запахи. Даже такие. Мы заменим фильтры в вытяжке. И самое главное.
— Что самое главное? — Лина подняла на него влажные глаза.
— В следующий раз, когда она собьётся в путь, мы пригласим её в ресторан. Скажем, что это наш подарок и что кухня на реконструкции.
Лина слабо улыбнулась.
— Но она будет обижена. Она захочет готовить сама.
— Тогда, — Глеб набрал полную грудь воздуха, — тогда мы скажем ей правду.
— Правду? — Лина испуганно округлила глаза.
— Да, что нас тошнит от жирной еды, которую невозможно есть, — ответил мужчина. — Или я попрошу её оплачивать нам клининг.
***
Теща приехала через две недели. Она хотела развести привычную готовку на кухне, но быстро сдулась.
Пока Глеба не было, Лина рассказала матери о том, что муж ворчит по поводу запахов и намекает, что она будет должна оплатить клининг.
Валентина Степановна вытаращила глаза и пару минут молча, не моргая, смотрела на дочь.
— Мало того, что я для вас готовлю, так еще и платить за уборку должна? — оторопела женщина. — Сами тогда... крутитесь.... — добавила она обижено и с того дня перестала готовить.
Однако так как занятия, кроме этого, у нее больше не было, Валентина Степановна стала редко приезжать к дочери и зятю.