Если бы историю вроде "Мойдодыра" или "Федориного горя" написали сегодня, то посуда, скорее всего, вежливо сказала бы: "Федора, пожалуйста, береги нас". Душистое мыло мягко напомнило бы мальчику о пользе гигиены, а в финале появился бы аккуратный вывод: дети, мойте руки, чистота важна, за вещами нужно ухаживать и далее по списку.
Но у Чуковского все иначе. И многие взрослые возмущаются: ну вот зачем это все? Умывальник разговаривает, посуда бежит, жалуется и устраивает настоящий переполох.
Почему в детских сказках Чуковского столько карнавального сумбура? Почему обычная посуда вдруг ведет себя так, будто у нее тоже есть голос? Почему тема чистоты у него звучит не как бытовое правило, а как что-то гораздо более важное? Ответ, кажется, кроется не в литературе, а в детстве самого Чуковского.
Иногда детство похоже на комнату, где все держится на одном человеке. В случае Чуковского этим человеком была мама. На ее руках, ее усталости, ее ночной работе, ее упрямой чистоте и желании сохранить достоинство даже в очень тесной, бедной, несправедливой жизни.
Маленький Коля Корнейчуков родился в Петербурге, но почти всё детство провёл в Одессе, на Новорыбной улице. Там они снимали крошечный флигель или комнату в чужой квартире. "Комната была небольшая, но очень нарядная, в ней было много занавесок, цветов, полотенец, расшитых узорами. И всё это сверкало чистотой, так как чистоту мама любила до страсти". Главным предметом в доме было корыто. Екатерина Осиповна, его мать, стирала чужие вещи с утра до ночи.
Коля помогал с пяти лет. Он гладил бельё тяжёлым чугунным утюгом, носил узлы и получал за это копейки. Еда была скудной: хлеб, картошка "в мундире", а иногда хватало только на пустые щи. Одежду перешивали из старых вещей, которые давали сердобольные заказчицы. Коля стеснялся своего пальто с чужого плеча и своих стоптанных башмаков.
Екатерина Осиповна любила детей. Но любовь её была сдержанной, без лишних объятий и поцелуев. Она вкалывала за троих, чтобы прокормить Колю и его старшую сестру Марусю. У неё просто не оставалось сил на ласку. А может, она боялась расслабиться, ведь в их положении любая слабость могла стать роковой. Вечерами она не рассказывала сказок. Она сидела за шитьём, низко склонив голову, и иногда плакала.
А где же был отец в это время?
Корнея Ивановича часто спрашивали: "Как ваше отчество?" Это был простой, вежливый вопрос, который вгонял писателя в краску, потому что настоящего отчества у него не было.
Его отец, Эммануил Левенсон, был сыном богатого петербургского врача. Он встретил молоденькую горничную Екатерину Корнейчукову в доме своего отца. У них родились двое детей – Маруся и Коля, сначала они жили вместе, но Левенсон так и не женился. Брак между евреем и православной крестьянкой был невозможен без смены веры. Когда Коле было три года, отец ушёл насовсем. Ушёл к женщине своего круга, врачу Кларе Рабинович и у них родились "законные" дети. Екатерина Осиповна осталась одна с двумя малышами, без средств, без жилья, без права на прошлое.
Мальчик вырос с ощущением брошенности. Позже Чуковский писал: "Я, как незаконнорождённый, не имеющий даже национальности – кто я? еврей? русский? украинец? – был самым нецельным, непростым человеком на земле... Когда дети говорили о своих отцах, дедах, бабках, я только краснел, мялся, лгал, путал".
На склоне лет, уже глубоким стариком, Эммануил Соломонович, по сохранившимся свидетельствам, попытался наладить контакт с сыном.
Эта единственная достоверно известная попытка закончилась окончательным разрывом. Однажды, когда семья Чуковского отдыхала в поселке Куоккола, на пороге их дачи неожиданно появился пожилой господин с чемоданом. Это был отец Корнея. Его встретил уже не обиженный подросток с “волчьим билетом”, а известный литератор и счастливый отец семейства. Примирения не состоялось.
Указ о кухаркиных детях: выход из гимназии
В 1887 году правительство издало циркуляр, который в народе окрестили "указом о кухаркиных детях". Гимназиям предписывалось не принимать детей из низших сословий: кучеров, прачек, лакеев. А если такие дети уже учились, то исключать.
Коля учился во Второй одесской прогимназии. Учился неплохо, даже подружился там с Борисом Житковым (будущим автором "Что я видел"). Но он был сыном прачки и "незаконным". Этого хватило. В 5-м классе его выставили за дверь. Без права восстановления и без надежды на дальнейшее образование.
Это был крах всех мечтаний Екатерины Осиповны. Она рыдала, стирая белье. Гимназическая карьера закончилась, инженером Коля не станет. Не было рядом той силы и человека, который бы защитил и повлиял на эту несправедливость.
Самообразование: гимназия без стен
Но, когда закрываются одни двери, то обязательно открываются другие. Из гимназии его выставили, но не отбили желание учиться. Наоборот. Пятнадцатилетний подросток начал читать всё подряд. Он глотал Диккенса, Теккерея, Пушкина, Лермонтова. Выучил английский язык сам – по книгам, без репетиторов. Он стал живым примером того, что системное образование не равно таланту. Но дорога эта была дико тяжёлой. Без связей, без денег, без отчества, без права поступления в университет. Только собственная голова и ежедневный труд.
Когда Коля Корнейчуков начал печататься в "Одесских новостях", он взял псевдоним: Корней Чуковский. Фамилию "Корнейчуков" он считал слишком "мужицкой", возможно она напоминала о том что отчаянно хотелось забыть. Он разбил её на две части – Корней и Чуковский. А с отчеством пришлось выдумывать. Он стал Корнеем Ивановичем, ведь имя "Иван" было самым распространённым, нейтральным, не вызывающим лишних вопросов. Позже он узаконил свой псевдоним в паспорте.
После такого начала биографии "Мойдодыр" уже не читается только как смешная поучительная сказка о мальчике, который не хотел умываться. В ней появляется другой слой: чистота как опора, как способ вернуть ребенку ощущение порядка и защищенности.
Сам Мойдодыр здесь не просто умывальник с характером, а почти мужская фигура внутреннего закона, увиденная сквозь детскую призму: строгий, четкий, немного пугающий, но не разрушительный. Он приходит не для того, чтобы унизить, а чтобы остановить хаос, направить, дать ориентир. Там, где в реальном детстве Чуковскому не хватало устойчивой отцовской фигуры, в сказке появляется образ силы, которая умеет сказать: "Так нельзя. Вот как надо".
Если в "Мойдодыре" появляется строгая сила, которая приходит извне и возвращает ребенка к чистоте, то в "Федорином горе" порядок должен родиться внутри самой Федоры. Посуда уходит не потому, что автору нужен забавный переполох. Она уходит от равнодушия, от запущенности, от жизни, в которой о вещах перестали заботиться. Для Чуковского, выросшего рядом с матерью, которая удерживала ощущение семьи чистым домом, трудом и достоинством, такая потеря порядка была не мелочью. Это почти потеря домашней основы. Но сказка не заканчивается наказанием. Федора меняется, просит, возвращает посуду, и вместе с ней возвращает себе дом. Здесь чистота снова становится не бытовой нотацией, а знаком восстановленной связи: с вещами, с пространством вокруг себя, с самой жизнью.
Если читать Чуковского только глазами современного взрослого, не всматриваясь в его судьбу и личность,то его сказки и правда могут показаться странными: несвязно, разношерстно, слишком маскарадно. Но за этим карнавалом стоит не просто фантазия и желание удивить ребенка. Ведь всегда между строк живет сам автор.
При этом Чуковский не сделал свои сказки тяжелыми. Он сохранил в них детскость, свет, смех и стремительный игровой ритм, потому что писал для детей, которых по-настоящему понимал. Возможно, именно так он и переписывал собственное детство: не превращая его в жалобу, а создавая мир, где страх можно обыграть, беспорядок победить, а утраченное чувство нужности снова вернуть.