– Вика, милая, послушай меня. Нам нужна твоя помощь, ты хоть понимаешь это? Нужна помощь... – причитала мама.
Виктория замотала головой.
– Нет, мам, не понимаю. У дяди Миши есть мать. Сестра. Почему они за ним не присмотрят? Почему я-то должна?
– Ну, Викуля, ты же знаешь, Тамара Ильинична болеет, у нее давление скачет, какой ей ребенок, – мама села рядом, погладила Викторию по плечу. – А Алена работает сутками, она медсестра, сама еле держится. Мы же семья, должны поддерживать друг друга, подумай об этом.
Семья. Виктория едва сдержалась, чтобы не фыркнуть. Михаил появился в их жизни пять лет назад, когда ей самой было двадцать и она уже снимала комнату на другом конце города. Мама позвонила, счастливая, захлебывающаяся от восторга, и сообщила, что выходит замуж. Михаил оказался моложе мамы на пару лет, широкоплечий, молчаливый, с вечно хмурым лбом и сыном от первого брака.
Прохор. Угрюмый мальчишка с наушниками, намертво вросшими в уши. За пять лет они обменялись, может, тремя десятками фраз, и большинство из них сводились к «привет», «пока» и «как». Теплом и привязанностью даже не пахло. Прохор был просто чужим мальчиком за маминым столом.
А теперь мама с Михаилом собрались в санаторий. Три недели в Кисловодске, путевки горящие, врач настаивает, у Михаила спина, у мамы нервы. И Прохора, которому уже пятнадцать, но которого почему-то нельзя оставить одного, нужно кому-то подкинуть. Этим кем-то, разумеется, назначили Викторию.
– Мам, ему пятнадцать. Он не младенец. Оставьте его дома одного, ничего с ним не случится.
– Вика, ты не знаешь Прохора. Он неделю назад чуть кухню не спалил, макароны варил и ушел гулять. Соседи пожарных вызывали.
Виктория прикусила губу. Аргумент был так себе.
– Мам, у меня работа. Проект горит, дедлайн через месяц. Мне некогда нянчить великовозрастного ребенка.
– Он тихий мальчик, ты его даже не заметишь. Приходит из школы, сидит у себя, играет в компьютер. Тебе только проследить, чтобы ел нормально и в школу ходил. Три недели, Вика. Три.
Мама умела не кричать, не требовать, а смотреть так, что отказать становилось физически невозможно. Как будто каждое «нет» отламывало от нее кусочек.
Виктория молчала, разглядывая царапину на столешнице. Три недели. Чужой подросток в ее жизни.
– Ладно, – выдохнула Виктория. – Ладно, мам. Присмотрю я за вашим Прохором.
Мама обняла ее так крепко, что у Виктории хрустнул позвонок.
– Спасибо, доченька. Спасибо тебе, ты не представляешь, как для нас это важно. Я тебе буду звонить каждый день, и Михаил тоже, и если что – Тамара Ильинична рядом, она хоть и болеет, но подскажет…
Мама еще долго благодарила, обещала, заверяла. Виктория кивала, улыбалась и ждала, пока за мамой закроется дверь.
Три недели с подростком, с которым ее не связывало ничего, кроме маминого штампа в паспорте. До добра это точно не доведет...
Виктория приехала в мамину квартиру в субботу. Михаил встретил ее в прихожей, пожал руку – он всегда жал ей руку, как коллеге на совещании, а не падчерице.
– Спасибо, Вика. Ты нас так выручила.
– Да не за что, – соврала Виктория.
Михаил провел ее на кухню, показал забитый холодильник, конверт с деньгами на микроволновке.
– Тут на три недели хватит с запасом. Прохор парень самостоятельный, мешать тебе не будет. Утром в школу, вечером уроки, в девять спать. Немного проконтролировать – и все.
Мама суетилась рядом, перекладывала баночки в холодильнике, объясняла, где что лежит, хотя Виктория выросла в этой квартире.
– Мам, все будет нормально. Поезжайте уже.
Прохор вышел попрощаться, буркнул «пока» отцу, дал маме Виктории себя обнять. На Викторию посмотрел мельком, без интереса, как на новый предмет мебели. Дверь за родителями закрылась, и они остались вдвоем...
Первые два дня прошли почти легко. Прохор действительно сидел у себя, выходил поесть, мыл за собой тарелку – Виктория даже удивилась.
Жить можно.
На третий день все посыпалось. Прохор перестал вставать по будильнику. Виктория стучала ему в дверь в половине восьмого, в восемь, в четверть девятого. Он отвечал мычанием. Потом выползал к завтраку злой и помятый, ковырял яичницу и жаловался, что она пережаренная.
– Сам тогда готовь завтрак, – предложила Виктория.
– Папа всегда нормально жарит, – огрызнулся Прохор и демонстративно отодвинул тарелку.
Уроки он делать отказывался. Виктория заглядывала к нему. Он играл, а тетради лежали нетронутые.
– Прохор, у тебя контрольная завтра.
– Я потом подготовлюсь.
– Когда потом?
– Потом.
Без отцовского «Прохор, сядь за уроки» мальчишка превращался в неуправляемый механизм, который ел, спал, играл и не признавал никаких других режимов. Виктория не имела над ним никакой власти и оба это прекрасно понимали.
К середине второй недели Виктория готовила завтраки, обеды и ужины, убирала раскиданные по всей квартире носки и следила, чтобы Прохор хотя бы дошел до школы. Он ел за троих. Каша – мало. Суп – скучно. Хочу пиццу. Хочу роллы. Хочу торт.
Виктория позвонила маме.
– Мам, он за неделю съел продуктов на пятнадцать дней. Денег уже почти нет.
– Ну, Викуль, побалуй мальчика. Он же растущий организм, ему нужно хорошо питаться. Купи что просит, я потом отдам.
Виктория стиснула зубы и купила. Потом еще раз. Пришлось залезть в собственные деньги.
К концу третьей недели конверт на микроволновке опустел, собственный кошелек Виктории похудел на ощутимую сумму. А Прохор требовал блинчики с мясом на ужин, потому что «папа всегда по четвергам делает».
Когда в прихожей загремели чемоданы и мамин радостный голос разнесся по квартире, Виктория едва не расплакалась от облегчения. Михаил загорел, мама сияла, оба выглядели лет на пять моложе. Прохор кинулся к отцу, и Виктория впервые увидела его таким живым. Мальчишка обнимал Михаила, что-то тараторил про школу, про друга Лешку, про новую игру. С ней он за три недели ни разу так не разговаривал.
Виктория собрала чемодан за двадцать минут, обняла маму, кивнула Михаилу и уехала.
Дома было пыльно, тихо и прекрасно. Никто не требовал блинчиков, никто не разбрасывал носки, никто не мычал из-за двери. Виктория просто лежала на диване и наслаждалась спокойствием.
Через пару дней мама позвонила и позвала на ужин.
– Приходи в воскресенье, посидим семьей. Я пирог испеку.
Виктория согласилась. Она шла к маме в хорошем настроении. Теперь она была гостьей, а не бесплатной няней.
Вечер тянулся уютно и спокойно, пока Михаил вдруг не отставил чашку в сторону. Он посмотрел на Викторию так, что у нее внутри все сжалось, а по спине пробежал неприятный холодок. В этом взгляде уже не было прежнего домашнего тепла.
– Вика, я вот что хотел сказать. Ты могла бы квартиру и в лучшем состоянии нам оставить. Мы приехали – пыль везде, посуда грязная в раковине, плита в жире. Неприятно, честно говоря.
Виктория замерла и уставилась на отчима. В голове не укладывалось ни одно слово из того, что он только что произнес.
Виктория медленно произнесла:
– Подожди. Ты сейчас серьезно?
– Абсолютно, – Михаил кивнул, будто говорил совершенно очевидные вещи. – Мы приехали уставшие, с дороги. А дома – бардак. В холодильнике пусто.
– Какой бардак, дядя Миша? – Виктория уставилась на него в упор. – Я пропылесосила, полы вымыла, полки протерла. Я три часа убиралась перед вашим приездом.
– За диваном пыль клоками лежала, – Михаил начал раздраженно загибать пальцы. – У Прохора в комнате постель не поменяна. В ванной на зеркало смотреть страшно – все заплеванное. Ты же здесь три недели хозяйкой была!
– Я не хозяйка. Я три недели нянчила твоего сына бесплатно. За свои деньги, между прочим. Ваших хватило на полторы недели, остальное я докладывала из своего кошелька. И никто мне ничего не вернул.
– Ну, деньги – это отдельный разговор, – отмахнулся Михаил. – Я сейчас про порядок.
Виктория посмотрела на маму. Та сидела, уткнувшись в тарелку, мяла салфетку и молчала.
Виктория встала.
– Я была бесплатной нянькой твоему сыну. Не домработницей. Не уборщицей. Не поварихой, которая обязана накрыть стол к приезду хозяев. Я, между прочим, оказала вам услугу.
– Какая услуга! – Михаил тоже поднялся. – Так поступают дочки! Или ты себя дочкой в этой семье не считаешь?
– Твоему сыну пятнадцать, дядя Миша! – Виктория не сдержалась. – Пятнадцать! Это его дом, его комната, его постельное белье! Пусть сам меняет! Мне в пятнадцать никакая нянька не нужна была. Я готовила, убирала, пока мама на работе пахала. А Прохор за три недели ни разу за собой не убрался!
– Не смей указывать, что должен делать мой сын!
– Миша, пожалуйста, успокойся, – мама наконец подняла голову.
– Не затыкай мне рот, Люда! – рявкнул Михаил. – Твоя дочь нахамила мне! Она женщина и обязана выполнять свою часть работы! Так заведено!
– Я в этом доме вообще ничего никому не обязана, – отрезала Виктория. – Ничего. Спасибо за пирог, мам.
Виктория оделась и вышла. Всю дорогу до самого дома перед глазами стояло мамино лицо. Этот виноватый, загнанный взгляд преследовал ее, не давая отвлечься. Больше всего ранило то, что мама промолчала, так и не решившись сказать ни одного слова в ее поддержку.
Неделя тянулась бесконечно, а телефон упрямо молчал. Виктория буквально зарылась в дела, пытаясь спастись от этой тишины. Она запрещала себе думать о том, что произошло в доме мамы.
В воскресенье вечером тишину внезапно разорвал звонок в дверь. На пороге стояла мама. Виктория вздрогнула – она никогда не видела ее такой. Ни грамма косметики, какой-то поношенный плащ и сумка, небрежно брошенная через плечо. Лицо мамы казалось серым и изможденным, а под глазами застыла глубокая, тяжелая усталость.
– Мам? Что случилось?
Мама вошла, села на табуретку в прихожей и какое-то время просто сидела, собираясь с мыслями.
– Мы с Мишей разошлись.
Виктория присела рядом на корточки.
– Как разошлись? Почему? Когда?
– Тот скандал за ужином… после него все покатилось. Миша злился на тебя, каждый день вспоминал. Я просила его остановиться, а он переключался на меня. Что я плохо воспитала дочь. Что у нормальных людей дети уважают старших. Что я его не поддержала при ребенке.
Мама замолчала, потерла лоб.
– Я терпела. Думала, перебесится. А вчера он заявил, что пока я не заставлю тебя извиниться, он со мной разговаривать не будет. Я сказала, что не собираюсь заставлять взрослую дочь извиняться за правду. Он начал кричать, а я его выставила за дверь. Вчера они съехали, он и Прохор...
– Мам…
– Вика, прости меня. Я тогда за столом молчала. Надо было сразу его остановить. Ты три недели возилась с чужим ребенком, тратила свои деньги, а я сидела и молчала. Прости меня.
Виктория обняла маму, крепко, как в детстве. Мама уткнулась ей в плечо и заплакала.
Их маленькая семья – это все, что у них было. И они больше никогда не отвернутся друг от друга. Семья она на то и семья, чтобы поддерживать друг друга. Разве не так?
Дорогие мои! Вы уже наверное в курсе, что происходит с Телеграмм. Он пока функционирует и я публикую там рассказы, но что будет завтра - неизвестно. Кто хочет читать мои рассказы днем раньше, чем в Дзен, подписывайтесь на мой канал в Максе. Все открывается без проблем и ВПН. И кто, не смотря ни на что, любит ТГ - мой канал в Телеграмм.