Когда сын пришёл домой после демобилизации, я долго смотрел на него и пытался понять — тот же призыв, та же армия, то же государство. А вот не та же. За тридцать лет там многое изменилось. Кое-что — в лучшую сторону. Кое-что — в худшую. А кое-что осталось ровно таким, каким было при мне.
Сравнивать удобно, когда есть с чем. У меня есть.
Я служил с 1985 по 1987 год. Мотострелковые войска, Забайкальский военный округ. Антон служил в 2013–2014 году. Тоже сухопутные войска, Центральный военный округ. Два года против одного — уже разница. Но дальше различий было больше.
Как нас провожали
Меня провожали с гармошкой во дворе. Отец сказал: «Служи, не позорь». Мать плакала тихо, в сторону. Соседи пришли. Было ощущение, что это событие — серьёзное и правильное. Так надо.
Антона провожали в узком семейном кругу, без особой торжественности. Жена спросила его потом: «Ну как там?». Он ответил: «Нормально». Примерно так и вся разница в общественном отношении к службе — от «надо» к «нормально».
Это не плохо и не хорошо. Просто разное время.
Первые дни: учебка
Меня привезли ночью. Вышли из машины, построились. Ни имён, ни объяснений — команды. «Бегом!», «Стоять!», «Отжаться!». Форму выдали с чужого плеча — штаны на три размера больше, сапоги жали. Никто не спрашивал, удобно ли.
Антон рассказывал про учебку иначе. Форму подгоняли — не идеально, но старались. Кровати с матрасами, а не с набитыми соломой подушками, как мне попадались на складе. Телефон сдали при входе, но в определённые часы давали позвонить домой — в мои годы такого не было и близко. Письма ждали неделями.
В наше время питание в армии готовили сами солдаты: срочники проходили школу поваров, чистили картошку, дежурили по кухне. Это я помню отлично. Наряд по кухне — отдельная армейская жизнь. Четыре утра, темно, руки в холодной воде, гора картошки, которой конца не видно. Норма — столько-то килограммов с человека за смену. Не справился — тебе же хуже, нет такого варианта, чтобы не справился или тем более отказался чистить.
Антон на кухне не работал вообще никогда. Питание с 10-х годов было переведено на аутсорсинг — пришли гражданские компании, профессиональные повара. Готовят, накрывают, моют посуду. Срочник приходит, ест и уходит. Для меня это звучало почти как фантастика.
Еда: перловка против шведского стола
Про перловку в советской армии — это не анекдот. Это реальность, которую все, кто служил в 80-е, помнят одинаково. Перловка на завтрак. Перловка на обед. Перловка с другим названием на ужин. Иногда горох. Хлеб чёрный, его было достаточно. Мясо — по праздникам и по норме, которую умудрялись где-то терять по дороге от склада до тарелки.
В первые месяцы службы молодые солдаты теряли вес — первичная форма болталась на них как на пугале. Особо голодавшие, попав в наряд по кухне, подъедали объедки. Это было нормой. Я не исключение. Первые два месяца — постоянное ощущение лёгкого голода.
Что у Антона? С 2013 года в армии введена система питания типа «шведский стол»: два салата на выбор, салат-бар, два супа на выбор, три горячих блюда на выбор, три гарнира на выбор. Я слушал его и думал, что он рассказывает натурально про санаторий.
Правда, тут же оговорился: зависит от части. Одни говорят — отлично. Другие — как повезёт с подрядчиком.
Дедовщина: то, о чём не принято говорить прямо
Вот здесь я буду честным, без прикрас.
В мою службу дедовщина существовала. Не везде одинаково — зависело от части, от командира, от состава призыва. Но существовала. В 70–80-е годы в советской армии царила дедовщина — старослужащие имели власть над теми, кто служил первый год, особенно над теми, кто служил первые полгода.
У нас в роте было так: первые полгода ты «дух» — молчишь, делаешь, не рассуждаешь. Старослужащие могут разбудить среди ночи, могут заставить стирать чужие портянки, могут отобрать сахар с завтрака. Это всё было. Я не буду говорить, что это было «школой жизни» — такое объяснение мне всегда казалось оправданием для тех, кто не умеет по-другому.
Но была и другая сторона — не всё было злобой. Часть этого — своеобразная передача опыта. Дед показывал, как чинить технику, как обойти неудобный устав, как выжить в системе. Отношения были жёсткими, но внутри были и свои законы: чужаков из другой роты не тронут, в беде не бросят.
В какой-то степени это давало психологическую закалку для молодых, быстро приучало к дисциплине, поиску решения любым поставленным задачам, смекалка развивалась невероятно.
У Антона всё было иначе. Открытой дедовщины в его части не было — он говорил об этом спокойно, без пафоса. Неуставные отношения? Бывало — кто-то из старослужащих мог нагрубить, кто-то пытался давить авторитетом. Но системы, при которой ты полгода живёшь в постоянном страхе — не было.
Это реальный прогресс. Я рад, что так изменилось. И рад, что сыну не пришлось через это проходить.
Офицеры: тогда и сейчас
В мои годы офицер — это был человек, дистанция до которого измерялась в уставных единицах. Обращаться только по форме, не инициативничать, не рассуждать. Среди них были люди разные — и те, кто реально обучал, и те, кто просто отсиживал смены.
Был у нас замкомвзвода — прапорщик Иваненко. Мужик суровый, но справедливый. Если видел, что кто-то из «дедов» переходит черту — реагировал. Молча, без лекций, но реагировал. Таких помнят хорошо.
Антон говорил, что офицеры в его части общались со срочниками... нормально. Без заигрывания, но и без ощущения пропасти. Приходили в казарму, разговаривали. Один лейтенант, по его словам, сам был из срочников несколько лет назад — понимал изнутри.
Изменение системы с двух лет на один год сказалось. Год — это и для офицера, и для солдата другой ритм. За год не успеваешь обрасти теми слоями, которые нарастают за два.
Боевая подготовка: что изменилось
Вот тут у меня неоднозначное мнение.
Физически нас гоняли хорошо. Кросс, строевая, марш-броски. Иногда — до изнеможения. Но стрелять учили мало. Тактические занятия — формально. Всё как бы было, но ощущение, что готовят больше к параду, чем к войне.
Антон говорил про учения, про технику — в его части была относительно новая техника, не музейные экспонаты. Снаряжение — другое. В мои годы форма была такой, что её лучше было использовать для огорода. Антон служил уже в «цифре», в берцах вместо сапог.
Берцы против сапог — это отдельный разговор. Я в сапогах ходил два года. Два года. В любой мороз, в любую грязь. После демобилизации ноги болели ещё месяца три. Антон в берцах — не понял этой проблемы вообще.
Много огневой подготовки, вождения техники, учений. Меньше физической подготовки. Уборка территории и прочие покраски бордюров были, но тоже не так фанатично, как в мое время.
Связь с домой: разные планеты
Письма шли две недели. Иногда три. Мать писала каждую неделю — я получал письма пачками, когда доходило. Телефон — в особых случаях, через дежурного, в отведённое время. Если повезёт.
Антон в определённые часы вытаскивал телефон и звонил домой. Каждый день, если хотел. Его мать знала о нём больше, чем моя мать знала обо мне за два года.
Это хорошо. Это по-человечески. Я не считаю, что изоляция от семьи как-то воспитывает. Она просто причиняет боль без нужды. А со связью как то и служба легче идет, можно поделиться какими то переживаниями, да просто ты знаешь, что можешь услышать родной голос и почувствовать тепло близкого за тысячи километров. Без связи - ты один на один со своими мыслями и реалиями службы.
Что осталось одинаковым
Вот что не изменилось — и, думаю, не изменится.
Армия всё равно ломает тебя и складывает заново. Не в смысле насилия — в смысле того, что ты впервые оказываешься в системе, где ты не особенный, где тебя не жалеют, где есть правила и их надо выполнять. Это полезно. Это неприятно. Это обе вещи одновременно.
Армейское братство — оно тоже никуда не делось. Антон через несколько месяцев после дембеля встретился с сослуживцами. Говорил, что некоторые ребята — те самые, с которыми год бок о бок — стали для него чем-то большим, чем просто знакомые. Я его понял сразу. Потому что сам до сих пор раз в несколько лет созваниваюсь с парнями из своего призыва.
Год или два — неважно. Что-то в этом общем опыте остаётся.
Когда Антон вернулся, я спросил его: «Ну как, стоило?». Он подумал и сказал: «Не знаю. Наверное, да».
Я служил два года и до сих пор не знаю — стоило ли. Но знаю точно одно: я вернулся другим человеком. Он тоже.
И в этом, похоже, армия не изменилась никак.
А вы помните свою службу? Что особенно запомнилось?
