Телефон заверещал где-то в районе половины третьего ночи, и Полина, выныривая из глубокого сна, сначала подумала, что это будильник. Хотя какой, к чертям, будильник?
Противная трель не прекращалась, а только набирала обороты, она нашарила рукой на тумбочке холодный корпус смартфона и, еще не глядя на экран, уже знала, кто это. Лиза!
Только Лиза могла звонить по ночам, не думая о том, что завтра на работу, не думая вообще ни о чем, кроме собственной бесконечной драмы.
— Алло, — прохрипела Полина в трубку, пытаясь сесть на кровати и одновременно не разбудить кота, который спал у нее в ногах.
— Поль, ты можешь приехать? Пожалуйста, приезжай, — голос Лизы был прерывистым, с тем жалобным надрывом, который Полина уже выучила наизусть за последние два года. — Он опять... он снова напился, Поль. Я убежала, я сижу в подъезде. У меня даже тапок нет, я в одной футболке, он порвал мой халат, когда...
Договорить она не смогла, всхлипнула так громко, что динамик захрипел.
Полина закрыла глаза и мысленно сосчитала до десяти. Не помогало. Ни уговоры, ни скандалы, ни слезливые обещания, произнесенные сто раз на дню. Эта история повторялась с пугающей регулярностью: раз в две-три недели, в лучшем случае — раз в месяц, всегда в темное время суток, всегда с одним и тем же сценарием. Лиза сбегает от мужа-алкоголика, прячется где-нибудь на лестничной клетке в подъезде или у соседей, ждет, пока Васька, так звали этого красавца, ее мужа, вырубится. И звонит Полине, потому что больше звонить, в общем-то, и некому.
— Все, не реви, — сказала Полина, уже нашаривая ногами тапочки. — Дома ты?
— Дома. В смысле, в подъезде я. На четвертом этаже. Только ты тихо, а то он выйдет. Он обещал меня убить, если увидит.
— Ах ты ж Господи, — выдохнула Полина. — Ладно, сиди. Выезжаю.
Она вызвала такси, натянула джинсы, сунула ноги в кроссовки, сверху накинула пуховик. Март выдался промозглым, с ветром и ледяной изморосью. Пока ехала в машине, в голове вертелась одна и та же тоскливая мысль: сколько можно?
Они дружили с Лизой со школы, хотя мать Полины всегда эту дружбу не одобряла. «Ты посмотри, — говорила мать, — откуда она. Отец пьет, мать гулящая, старший брат в тюрьме сидел. Чему она тебя хорошему научит?»
А Полина тогда была молодой, наивной, думала, что дружба не смотрит на происхождение. И вот теперь она сидела в такси, и ехала вытаскивать свою подругу из очередной передряги.
Лиза нашлась на лестнице между четвертым и пятым этажом. Сидела на грязной ступеньке, привалившись спиной к стене, и мелко тряслась. На ней действительно была только футболка — тонкая, застиранная, с каким-то дурацким принтом, — и, судя по всему, ничего больше. Губа разбита, под глазом огромная гематома, переливающаяся всеми цветами заката. Но, что характерно, волосы чистые, уложенные, и ресницы накрашенные. Это всегда удивляло Полину: Лиза умудрялась подкрашиваться даже под страхом смерти.
— Боже, Лизка, — сказала Полина, присаживаясь рядом и накидывая на подругу свой пуховик. — За что он тебя так? А ты чего? Ты почему не уходишь от него? Я же тебе говорила тысячу раз!
— А куда мне идти, Поль? — Лиза подняла заплаканное лицо, и в ее глазах была такая собачья тоска, что Полина на секунду даже пожалела, что начала этот разговор. — К тебе? Он меня и у тебя найдет.
— Не найдет. Я дверь не открою. Я полицию вызову.
— Он грозился, что если я уйду, он сына не отдаст. Он сказал, что заяву накатает, что я пью и гуляю, и тогда Даньку вообще усыновят чужие люди.
При упоминании о Даниле, Лизином с Василием сыне, которого полгода назад изъяли из семьи органы опеки, у Полины сердце заныло. Годовалого пацана забрали не просто так: соседи бесконечно писали жалобы на пьяные крики, на драки, на странные компании, которые шлялись по подъезду в любое время суток. А когда комиссия пришла в квартиру, то увидела горы немытой посуды, окурки в раковине и самого Даньку, который сидел на голом матрасе без подгузника и плакал уже, наверное, сутки. Лизу тогда, конечно, лишили прав, но не окончательно — дали шанс, полгода на исправление. Полгода уже почти прошло, а воз и ныне там.
— Ладно, — резко сказала Полина, вставая и подавая подруге руку. — Вставай, поехали ко мне. Только с условием, что ты больше не возвращаешься к этому козлу. Поняла? Развод, работа, съемная квартира, и будем бороться за Даньку. Согласна?
Лиза покорно кивнула, и так же покорно, не задавая лишних вопросов, поплелась за Полиной к выходу.
В квартире Полины, когда они наконец добрались, было тепло, светло и пахло корицей. Полина усадила подругу на кухонный диванчик, заварила крепкий чай, достала из холодильника сыр и колбасу. Лиза смотрела на еду голодными, почти звериными глазами и, когда перед ней поставили тарелку, набросилась так, будто не ела неделю.
— Так, — Полина села напротив, сложила руки на столе. — Слушай меня внимательно. Завтра утром я ухожу на работу в девять. Ты встаешь, умываешься, приводишь себя в порядок и идешь в суд, писать заявление на развод. Потом идешь в центр занятости или просто мониторишь объявления. Мне плевать, где ты будешь работать — уборщицей, грузчиком, гардеробщицей, — но работать должна. У меня ты живешь бесплатно две недели, не больше. За это время ты должна найти работу и накопить на первый взнос за жилье. Поняла?
— А если меня с синяками никуда не возьмут? — Лиза тронула пальцами гематому, и на глазах у нее снова выступили слезы. — Кому я нужна такая раскрашенная?
— Заживет, — отрезала Полина. — Покажи паспорт, скажешь, что упала. Никого не волнуют твои синяки, Лизка. Всем плевать. Ты должна сама себя поднять. Никто за тебя это не сделает.
Лиза покорно кивнула, допила чай и, накрывшись пледом уснула на кухонном диване.
На следующее утро Полина ушла на работу с легким сердцем. Во всяком случае, с более легким, чем обычно: казалось, что на этот раз все будет иначе. Что Лиза наконец-то взялась за ум. Она даже на прощание чмокнула подругу в щеку и сказала: «Давай, жду новостей».
Вернулась Полина домой в семь вечера и первое, что увидела, была гора грязной посуды в раковине. На столе крошки, огрызки яблока, пустая пачка из-под печенья, и сыр, забытый без пленки. Телевизор орал на полную громкость, показывая какой-то дурацкий сериал, а на диване, закутавшись в новое одеяло сладко спала Лиза.
— Лиза! — Полина скинула пальто и прошла в комнату. — Лиза, твою мать, проснись!
Та вздрогнула, открыла глаза, сладко, по-кошачьи, потянулась и, зевнув, спросила:
— А что случилось? Ты чего так рано?
— Ничего не случилось. Ты была в суде? Ты была в центре занятости?
— Поля, ну ты чего, — Лиза села, кутаясь в одеяло. — Я же в таком виде не могу появляться на людях! У меня фингал, посмотри! — она ткнула в свой синяк. — Что люди подумают? Меня на работу не возьмут, потому что подумают, что я алкашка или скандалистка. Надо подождать, пока пройдет. Хотя бы недельку.
— Неделю? А посуду помыть? А убрать за собой?
— Поль, ты же знаешь, я не привыкла, — жалобно протянула Лиза. — У нас с Васькой всегда бардак был. Я просто не замечаю. Ты скажи, если что, я уберу.
Полина сжала зубы, но промолчала. Она сама навела порядок на кухне. Пока Полина мыла тарелки, Лиза сидела на диване и листала ленту в телефоне. Иногда она хихикала, иногда что-то кому-то писала.
Так прошла неделя. Полина каждое утро уходила на работу, оставляя Лизе список дел: помыть посуду, пропылесосить, найти варианты вакансий. Каждый вечер она возвращалась в квартиру, которая выглядела так, будто там жила стая голодных хомяков. Разбитая банка с вареньем в холодильнике? Легко. Не смытый унитаз? А почему нет? Крошки в кровати? Ну, не помирать же с голоду. Полина пробовала говорить мягко — Лиза кивала, соглашалась, но ничего не менялось. Потом Полина попробовала говорить жестко — Лиза обижалась, включала режим жертвы, говорила: «Никто тебя не просил меня спасать, я пойду обратно к Ваське, и пусть он меня убьет».
На десятый день синяки почти сошли. Остался бледно-желтый след под глазом, который можно было замазать тональным кремом. Полина сказала: «Все, завтра ты выходишь на поиски».
Лиза кивнула.
Утром они вместе вышли из дома: Полина в одну сторону, Лиза в другую.
Вечером Полина спросила: «Как успехи?»
— Ничего не подошло, — вздохнула Лиза. — То зарплата маленькая, то график неподходящий. Мне же забирать Даньку скоро, нужно, чтобы время было нормальное. Или вообще без образования никто не берет. Или просят опыт.
Полина смотрела на подругу и чувствовала раздражение.
— Лиз, послушай меня, — сказала она медленно, стараясь не сорваться. — Данил не вернется к тебе, если ты будешь сидеть на моей шее. Ему нужна мать, которая работает, которая живет в приличной квартире, которая не ходит с фингалами каждые две недели. Понимаешь это?
— Понимаю, — Лиза шмыгнула носом. — Но я стараюсь, Поль. Честно. Просто не везет.
— А почему ты тогда ходила по барам, а не по собеседованиям?
Лиза побледнела.
— Ты что, следишь за мной?
— Не слежу, — устало сказала Полина. — Ты забыла, что моей картой расплачиваешься? Не забудь вернуть мне эти две тысячи, когда на работу устроишься.
Лиза молчала, опустив глаза.
— Ты когда развод подавать собираешься? — спросила Полина. — Или ты так и будешь за этим козлом замужем?
— Подала, — быстро сказала Лиза. — Сегодня сходила. Приняли заявление. Сказали, через месяц решение будет.
Полина хотела спросить, где тогда повестка или хотя бы какая-то бумага, но не стала. Не до того было.
Через пару дней Лиза, вернувшись вечером радостная и взбудораженная, объявила: «Я нашла работу! Продавцом в хозяйственном, на соседней улице. Берут с испытательным сроком. Только зарплату через месяц дадут. Я пока у тебя поживу, ты не против? Я все верну, когда получу деньги».
— Хорошо, — Полина выдохнула. — Работай.
Теперь каждое утро Лиза вставала вместе с Полиной, одевалась и уходила — как уверяла, в магазин. В квартире, правда, по-прежнему царил бардак, но Полина пыталась закрывать на это глаза. Ну что поделать — человек вырос в грязи, не научили ее родители. Зато она больше не просила денег на гулянки, не таскала в дом алкоголь. Казалось, что жизнь действительно потихоньку налаживается.
Пока однажды вечером дворник тетя Галя, которая одновременно исполняла роль старшей по подъезду и главной сплетницы, не подловила Полину у самого входа.
— Девушка, — голос тети Гали был торжественным, как у прокурора на вынесении приговора. — Полина, задержитесь на минуту.
Полина остановилась. — Да, что случилось?
— Вы не подумайте, я от всех говорю, — тетя Галя перешла на шепот, хотя вокруг никого не было. — У нас ведь дом тихий, пенсионеры, маленькие дети. А тут такое! Безобразие!
— Что, такое? — Полина уже начала злиться от этого загадочного тона.
— Да ваша квартирантка ваша! В смысле, подруга. Мы же видим — вы уходите, она обратно возвращается. Через десять минут после вас. И каждый Божий день, понимаете? А часам к одиннадцати утра к ней приходит мужчина. И начинается! — тетя Галя всплеснула руками. — Такие звуки, что хоть святых выноси! Стены тонкие, у Светы из тридцать седьмой ребенок интересуется: мам, почему там тетя так кричит? Она же орёт так, что люстры трясутся. Мы не ханжи, но дети же! Среди бела дня!
Полина слушала, и лицо ее сначала вытягивалось, потом заливалось краской.
— Вы уверены, что это из моей квартиры? — спросила она.
— А откуда же еще! Мы все видели. Вы уж, Полина, поговорите с ними. А то участкового позовем.
— Поговорю, — процедила Полина. — Обязательно.
Она зашла в подъезд и прислонилась к стене. Руки тряслись. Так, значит, Лиза все врала? Никакой работы нет? Она просто делала вид, что уходит, потом возвращалась, впускала мужика, и они устраивали... оргии. В Полининой постели. На Полинином диване. Под Полининым пледом.
«Ничего, — сказала себе Полина. — Ничего. Завтра я возьму отгул и увижу всё своими глазами».
На следующий день, когда Лиза, как обычно, «убежала на работу», Полина, вместо того чтобы идти в офис, свернула за угол, выпила кофе в ближайшем автомате и через двадцать минут, крадучись, вернулась во двор. Притаилась у детской площадки, откуда был виден её подъезд. Прождала она недолго. К дому подвалил мужик в потертой куртке. Полина узнала бы этого рожу из тысячи: щетинистая морда, красный нос, глаза бойцовского петуха. Вася, собственной персоной! Несмотря на ранний час, он покачивался, но не сильно. Перекинулся парой фраз с тетей Галей, которая сидела на лавочке, потом нырнул в подъезд.
Полина подождала еще минут пятнадцать, для чистоты эксперимента, чтобы уж точно было не «просто чай попить».
Потом поднялась на свой этаж, бесшумно отперла дверь и вошла.
Картина, открывшаяся ей в собственной гостиной, превзошла все ожидания. На диване, который Полина когда-то долго выбирала в каталогах, сплелись в клубок двое: Вася в одних носках и трусах и Лиза. Телевизор работал, показывая какое-то утреннее шоу. В воздухе стоял тяжелый запах перегара и пота.
— Ну, здравствуйте, голубки, — сказала Полина, скрестив руки на груди.
Лиза взвизгнула и начала судорожно прикрываться подушкой. Вася повернул голову, оскалился в кривой улыбке и, не стесняясь, произнес:
— А, хозяйка вернулась. А мы тут, того... отдыхаем. Ты бы, это, чайку сварганила, а?
— Заткнись, урод! — Полина даже не узнала свой голос — он стал тонким, почти шипящим. — Чтобы через пять минут в моей квартире твоих вонючих следов не было. И ты, Лиза, собирай свои тряпки. Живо!
Лиза попыталась изобразить недоумение.
— Поль, ну чего ты, мы же просто... он зашел на минутку, поговорить. Нам нужно было обсудить раздел имущества. Я не хотела тебе говорить, думала, ты не поймешь.
— Ты мне врешь прямо в глаза, дрянь! — Полина подошла ближе и встала так, чтобы подруга, наконец, увидела ее глаза. — Ты не работаешь. Ты не подавала на развод. Ты спишь здесь с этим алкашом, пока я вкалываю на работе, чтобы содержать тебя, кормить, одевать и терпеть этот свинарник, который ты устраиваешь каждый божий день! Ты понимаешь, что ты сделала? Ты меня использовала!
— Да ничего я не использовала! — рявкнула вдруг Лиза, и в ее голосе прорезалась совершенно новая, незнакомая нота: злая, уверенная, визгливая. Она встала с дивана, натянула футболку и уперла руки в боки. — А ты кто такая, чтобы меня судить? Правильная вся из себя? Квартира, работа. А мужика у тебя нет, потому что ты сухая, холодная, расчетливая стер.ва! Никто с тобой не уживется, Полина, потому что ты палка, а не женщина!
— Пошла вон! — заорала Полина.
— И пойду! — Лиза распалялась все больше, и на щеках ее выступили красные пятна. — Я и сама знаю, когда уйти! А ты... знаешь, чего я тебе скажу? Ты просто мне завидуешь. Завидуешь, потому что у меня мужик есть, который меня любит. Который без меня жить не может, поняла? Он мне такие слова говорил вчера, когда мы... — она запнулась, но тут же нашлась, — когда мы обсуждали. А ты одна ночуешь со своим котом и думаешь, что жизнь знаешь. Никто тебя не тра.хает, потому что некому. И не будет.
— Да твой «мужик» тебя мордой об пол возит при каждом удобном случае, тупая ты курица, — процедила Полина, но ее голос уже дрожал от обиды. Ни столько от обвинений, сколько от наглости. От того, что эта женщина, которую она притащила из подъезда, приютила, обогрела, накормила, сейчас плевала в нее злобными словами.
— А тебя и возить-то некому! — парировала Лиза, уже собирая вещи. Она хватала все подряд: Полинины блузки, Полинины джинсы, Полинины духи с тумбочки. — Я всем соседям расскажу, какая ты змея! Как хотела мою семью разрушить! Как пыталась меня от мужа увести, чтобы себе его отхватить!
Вася к тому времени уже натянул штаны, хрюкнул что-то одобрительное, взял со стола пачку сигарет и сунул в карман.
— Ты воровка, — сказала Полина, глядя, как Лиза пихает в пакет ее вещи. — Ты жила за мой счет, а сейчас мои вещи берешь.
— А че... ты мне должна, — буркнула Лиза, не поднимая глаз. — Я у тебя жила, я терпела твои нотации. Это моральная компенсация. Иди в суд, если че.
И они ушли — оба. Полина постояла минуту в тишине и у нее потекли слезы. Только через полчаса она заметила, что с вешалки исчезли два пуховика — ее зимний и демисезонный. И ботинки. И ноутбук, который лежал на кухонном столе, тоже исчез. Полина набрала номер Лизы. Трубку не брали двадцать минут. Потом пришло сообщение: «ты сама виновата я тебе ничего не должна, отвали».
Полина не стала писать заявление в полицию. Зачем? Она уже поняла главный урок этой истории: есть люди, которых не спасти, потому что они не хотят спасаться. Им комфортно в объятиях своих Василиев. Им нравится быть жертвами — потому что жертвам всё прощают, а с них, с жертв, взятки гладки.
Полина сменила замки в двери, купила новый ноутбук.
Через месяц, случайно проходя мимо ларька, увидела Лизу. Та стояла в обнимку с мужем, оба были пьяные в стельку, даже в три часа дня. Лиза что-то весело орала проезжающей машине вслед, Вася хохотал, размахивая бутылкой. Она была счастлива по-своему. И Полина поняла, что больше никогда не возьмет трубку в три часа ночи, даже если этот номер будет названивать до утра.
А на следующий день Лиза пришла к ней на работу — уже не Лизой, а каким-то призраком — и попыталась занять денег на «жизненно важные таблетки». Полина посмотрела ей прямо в глаза и сказала всего три слова. Очень русских.
Лиза ушла, размазывая по лицу тушь, а Полина даже капли жалости не почувствовала. Она думала о Даниле — маленьком мальчике, который, скорее всего, никогда не вернется к своей матери. И возможно, будет жить лучше без нее.