Понедельник начался с зеркала. Галина стояла перед ним в трусах и растянутой майке, втягивала живот и понимала: не помогает.
Свет в прихожей был жёлтый, жестокий. Каждая складка на теле отбрасывала тень. Сто шестьдесят восемь сантиметров, семьдесят девять килограммов, серо-зелёные глаза с тенями от недосыпа. На висках лезла седина из-под краски, которую она обновляла каждые три недели.
На кухне булькал чайник. Пахло подгоревшим тостом и кофе, который Вадим варил каждое утро по одному и тому же рецепту четырнадцать лет подряд.
– Мам, отойди от зеркала, мне в ванную надо!
Лиза протиснулась мимо, задев плечом. В свои шестнадцать она вымахала до ста семидесяти четырёх, с тёмными отцовскими волосами и его же карими глазами.
– Секунду.
– «Секунду» ты стоишь уже десять минут. Если бы зеркало платило за просмотры, мы бы разбогатели.
Галина накинула халат и пошла на кухню. Вадим сидел с телефоном. Очки для чтения сползли на нос, залысины блестели в утреннем свете. Сто восемьдесят четыре, широкие плечи, которые когда-то были главной причиной второго свидания. Он не поднял головы, когда она вошла.
– Я решила сесть на диету, – сказала Галина, наливая кофе.
– Угу.
– С сегодняшнего дня. Серьёзно.
Он посмотрел поверх очков. Две секунды. И снова в экран.
– Ты и на прошлой неделе так говорила.
– На прошлой неделе был четверг. А диета начинается с понедельника, это закон природы.
Знаете, одна моя знакомая как-то сказала: женщины садятся на диету только в трёх случаях. Если бросил муж. Если нравится мужчина. И если сегодня понедельник. Тогда я посмеялась. А потом жизнь показала, что все три случая могут случиться одновременно. И смеяться не захочется.
Лиза вошла с мокрыми волосами, плюхнулась на стул, потянулась за хлебом.
– О, мам снова на диете? Какая по счёту, третья?
– Третья. Но эта другая.
– Ага. Первая «другая» закончилась тортом на бабушкином юбилее. Вторая не пережила майские.
– В майские не считается. В майские вся страна ест шашлыки.
Телефон зазвонил. Тамара. Галина взяла трубку, прижав к уху плечом.
– Галь! Ты не поверишь!
Голос подруги звенел так, что Лиза за столом закатила глаза. Тамара всегда говорила на повышенной громкости, особенно когда было чем похвастаться.
– Я скинула три кило за неделю! Три, Галь!
– Тамар, тебе тридцать девять. Три кило за неделю это не результат, а звоночек.
– Ой, перестань! Знаешь, как Антон охренел, когда увидел мои фотки? Он мне написал! Написал, Галь!
Антон. Бывший муж Тамары. Ушёл полгода назад к коллеге. С тех пор маленькая Тамара, сто пятьдесят семь ростом, с рыжими кудрями и россыпью веснушек, записалась на пилатес, перестала есть после шести и начала выкладывать фотографии в обтягивающих платьях. Галина ставила лайк всегда. И всегда думала: бедная.
– Что он написал?
– «Отлично выглядишь». И смайлик! Представляешь?
– Тамар...
– Не начинай! Мне плевать на него. Пусть подавится своей Инной. Я буду выглядеть так, что он будет жалеть до конца жизни!
– Если ты будешь выглядеть так хорошо, зачем тебе его жалость?
Пауза. Тамара не нашлась что ответить. Потом засмеялась:
– Ну, ты поняла, о чём я! Слушай, тебе тоже надо. Давай вместе, будем друг друга поддерживать!
Она говорила ещё минут десять. Перескакивала с калорий на бывшего мужа, с мужа на новый тренажёр, с тренажёра обратно на калории. Галина угукала, кивала и смотрела, как Вадим допил кофе, поставил чашку в раковину и ушёл одеваться, так и не оторвавшись от экрана.
Он даже не заметил, что она подстриглась в субботу. Каре до плеч, чёлку убрала. Мастер сказала «вам лет пять скинуло». А он прошёл мимо.
Но кому-то он писал длинные сообщения с эмодзи. Это Галина уже видела краем глаза. Просто ещё не знала подробностей.
Переписку она прочитала в среду вечером.
Вадим оставил телефон на подлокотнике дивана и пошёл в душ. Экран вспыхнул от входящего. Галина не собиралась смотреть. Сидела рядом с книгой и чашкой ромашкового чая, и этот запах ромашки навсегда потом привязался к тому моменту.
Имя на экране было женским. Рядом стояло сердечко.
Пальцы потянулись к телефону раньше, чем голова успела сказать «не надо». Желудок сжался ещё до первого прочитанного слова.
«Сегодня был чудесный день. Спасибо, что выслушал ❤️»
Она листала вверх. Переписка тянулась три месяца. Три месяца борщей, стирок и засыпаний под звук храпа. Женщину звали Марина. На аватарке улыбалась брюнетка лет тридцати: острые скулы, большие тёмные глаза. Тонкая. Из тех, кому идут водолазки.
Ничего откровенного. Ни фотографий, ни пошлостей. Только разговоры. Длинные, подробные, обо всём: работа, фильмы, музыка, детские мечты. Вадим писал этой женщине такие тексты, какие Галине, может быть, не писал никогда.
«Мне с тобой легко» – сообщение от четырнадцатого марта.
А ей он последний раз написал: «Купи молока. И хлеба, если будет».
В ванной выключилась вода. Галина положила телефон ровно на то же место, ровно тем же углом. Руки тряслись. Спрятала их в карманы халата и ушла на кухню. Села в темноте.
Капал кран. Каждая капля попадала в пустой стакан с тонким звоном. Обычно этот звук был незаметным, а сейчас стал оглушительным.
Вадим вышел, вытирая голову полотенцем.
– Чего в темноте сидишь?
– Думаю.
– О чём?
– О диете.
Он хмыкнул. Прошёл мимо. Включил футбол. Обычный вечер, один из тысячи таких же. Только внутри этого вечера пряталось то, что ничем не замажешь.
Утром она не позавтракала. Впервые за двадцать лет. Чёрный кофе не сладкий, без молока. Вадим не заметил. Лиза была в школе.
Галина стояла перед зеркалом и смотрела на себя чужими глазами. Глазами той, с аватарки. И видела: уставшую, полную, сорокадвухлетнюю женщину в халате. Она стиснула зубы и набрала в поисковике «спортзал рядом».
Зал находился через два квартала. Между аптекой и пекарней. По дороге Галина часто проходила мимо витрины с круассанами, и запах свежей выпечки бил в лицо.
Она отворачивалась. Сжимала ремень сумки. Шла дальше.
На четвёртый день без нормальной еды на лестнице потемнело в глазах. Стена качнулась, перила оказались спасением. Постояла минуту, цепляясь обеими руками, потом медленно спустилась. Никому не сказала.
Тренера звали Роман. Тридцать три, короткая стрижка, загорелые руки и такая улыбка, от которой хотелось выпрямить спину.
– Галина, какая у нас цель?
– Похудеть.
– Понял. А зачем?
Она открыла рот. Закрыла. Правда звучала бы так: мой муж переписывается с тридцатилетней красоткой, и я хочу, чтобы он посмотрел на меня заново. Разве это скажешь вслух?
– Для здоровья.
– Отлично! Давайте приступим к функционалки. Двадцать минут кардио, пульс не выше ста тридцати. И главное: питание. Белок, клетчатка, сложные углеводы. Никаких голодовок. Договорились?
– Договорились.
Не сдержала слово. На дорожке стояла честно, а завтрак по-прежнему был чёрным кофе. Обед пропускала. Ужинала листьями салата и варёной грудкой, которую жевала без удовольствия, просто чтобы стоять на ногах.
Тамара звонила через день. Голос всё восторженнее, рассказы всё тревожнее.
– Вешу пятьдесят четыре! Как в институте, Галь!
– При твоём росте это мало.
– Ничего не мало! Вчера в магазине продавщица назвала меня «хрупкой». Хрупкой! Я такого слова в свой адрес никогда не слышала!
Полгода назад Тамара была другой: щёки круглые, кудри пружинят, смех на весь двор. Сейчас на фотографиях лицо заострилось, веснушки стали ярче на осунувшихся скулах, а глаза казались непропорционально большими.
– Как ты себя чувствуешь?
– Отлично! Ну, голова кружится иногда. И волосы лезут. Но организм перестраивается!
– Это не перестраивается, Тамар. Это разрушается.
– Ой, не начинай! Ты завидуешь, что у меня получилось!
Слово «завидуешь» повисло между ними. Галина не стала спорить. Может, и завидовала. Чуть-чуть.
А я вот вспоминаю, как моя мама после развода с отцом две недели не могла есть. Говорила: кусок в горло не лезет. Врач прописал витамины и режим, и мама ела по часам, как лекарство. Без вкуса, механически. Может, в какой-то момент все женщины через это проходят. Через голод, который на самом деле совсем не про еду.
В зале Роман хвалил прогресс. Клал руку на плечо, когда показывал упражнение, и задерживал на полсекунды дольше. Или казалось.
Женщина из раздевалки, ровесница, сказала, завязывая кроссовки:
– К Роману ходите? Он ко всем так. Не обольщайтесь, милая.
Щёки вспыхнули. Не от смущения. От стыда. Потому что на одну дурацкую секунду ей было приятно думать, что кто-то видит в ней не клиентку за сорок «после измены мужа», а просто женщину.
Дома стало тихо. Не в смысле звуков, в смысле слов. Вадим приходил, ужинал, смотрел телевизор, уходил в спальню. Галина шла в зал, возвращалась, душ, кровать. Между ними перемещалась Лиза, и пространство между родителями расширялось из-за дня в день.
Субботнее утро. Вадим на рыбалке. Или нет. Галина запретила себе думать об этом.
– Мам, ты сколько весишь?
Лиза сидела с чашкой чая. Взгляд прямой, без обычного подросткового ехидства.
– Зачем тебе?
– Мам.
– Семьдесят один.
– За месяц скинула восемь кило?
– Около того.
– Норма, это полкило в неделю. У тебя два. Я читала, это опасно.
Галина отпила кофе. Чёрный, не сладкий. Язык привык к горечи, и от этого было грустно, потому что она помнила вкус латте с карамелью. Помнила, как было вкусно и как было всё равно, сколько там калорий.
– Я контролирую ситуацию.
– Нет. Ты не ешь. Контейнер, который берёшь на работу, возвращается полным. Я проверяю каждый день.
– Ты проверяешь?
– Да. Кто-то же должен.
Лиза говорила ровно, без надрыва. Тёмные волосы в хвосте, карие глаза отцовские. В этот момент она была так похожа на него двадцать лет назад, когда он ещё умел говорить прямо.
– Ты из-за папы.
Не спросила. Сказала.
– С чего ты...
– Вы месяц не разговариваете нормально. И ты худеешь как сумасшедшая. Не надо быть гением, чтобы сложить.
Галина хотела выдавить «всё хорошо». Не получилось. Лиза смотрела на неё так, как могут только дети, когда они уже всё поняли, но ждут, когда взрослые перестанут прятаться.
– У нас сложный период. Просто... сложный.
– Ладно. Но если продолжишь голодать из-за этого «сложного периода», я позвоню бабушке.
– Это шантаж.
– Это забота. Погугли разницу.
Встала, забрала чашку, ушла к себе. Дверь закрылась мягко, без хлопка. И от этой мягкости стало тяжелее, чем от любого крика.
Вечером, одна на кухне, Галина вспоминала. Роды. Кормление. Ночи без сна. Растянутые штаны и запах молока. Вадим тогда приносил ей чай в постель и говорил: «Ты красивая. Я люблю тебя любую».
Любую. Слово казалось надёжным, как замок на двери. Как обещание, которое не требует повторения.
А теперь он писал другой: «Мне с тобой легко».
С ней, что, тяжело? Или просто привычно? И есть ли между этим разница?
На восьмом потерянном килограмме Вадим её увидел.
Ужинали. Вернее, он ужинал, а она ковыряла салат. В какой-то момент он поднял глаза и задержал взгляд. По-настоящему посмотрел.
– Ты похудела.
Голос был другой. Не будничный, не мимоходом.
– Да.
– Сильно. Тебе идёт.
Два слова. Два коротких слова, которых она ждала полтора месяца. В груди поднялось что-то горячее. И тут же опустилось. Быстро, как лифт, не доехавший до нужного этажа.
– Спасибо.
– Нет, правда. Ты выглядишь... как раньше. Помнишь, мы ездили в Крым?
В Крым ездили одиннадцать лет назад. Лизе было пять, она строила замки из песка, а они сидели в шезлонгах и пили вино из пластиковых стаканчиков. Галина тогда весила шестьдесят три и не думала об этом. Просто жила.
– Помню.
Вечером он обнял её в постели. Впервые за два месяца. Прижался, положил руку на талию, которая стала у́же.
– Скучал по тебе, – прошептал он.
Галина лежала и слушала его дыхание. За стенкой приглушённые басы из Лизиных наушников. Фонарь за окном бросал тени через занавеску.
По мне скучал? Или по той версии, которая помещается в его картинку? Если бы не похудела, обнял бы? Если бы не переписка с Мариной, заметил бы вообще?
Она не сказала «тоже скучала». И он не спросил почему.
Утром, пока Вадим был в душе, открыла его планшет. В истории браузера между рабочими ссылками: «как вернуть отношения с женой советы психолога».
Закрыла планшет. Он хотел вернуть. Чувствовал, что теряет. Но вместо разговора загуглил инструкцию. Нашёл рецепт: комплимент на ужине, объятие перед сном, повторить.
Телефон зазвонил. Тамара. Голос тихий, чужой.
– Галь. Я в больнице.
Галина схватилась за край стола.
– Что?! Что случилось?!
– Упала в обморок на работе. Прямо в коридоре, при всех. Говорят, истощение. Ставят капельницы.
– Тамар, я же тебе сто раз...
– Знаю. Не надо «я же говорила». Просто приезжай. Мне тут одиноко. И страшно.
Галина положила трубку. Посмотрела на свою тарелку: два листа салата и половина огурца. Потом на холодильник. Потом снова на тарелку.
И подумала: мы точно этого заслуживаем?
В больнице пахло хлоркой и чем-то сладковатым из буфета на первом этаже. Тамара лежала под капельницей в палате на четверых, маленькая и прозрачная.
Веснушки на осунувшемся лице казались нарисованными фломастером. Рыжие кудри на подушке лежали тусклыми пружинками.
– Ты как фантом, – сказала Галина, садясь на стул.
– Зато стройный фантом. Размер S.
– Не смешно, Тамар.
– Знаю. Уже нет.
Галина взяла её за руку. Пальцы холодные, каждая косточка прощупывается, как клавиша.
– Врач говорит, ещё пару недель, и начались бы проблемы с сердцем. Мне тридцать девять, Галь, и я чуть не убила собственное сердце, потому что Антон ушёл к Инне.
– Не из-за Антона, Тамар.
– А из-за чего?
– Из-за того, что ты решила: если станешь худой, тебя будут любить.
Тамара отвернулась к стене. Плечи под больничной рубашкой дрогнули, острые, детские.
– А разве нет? Так не работает? Худых любят, толстых бросают. Красивых ценят, а некрасивых меняют на Инну из бухгалтерии.
– Антон ушёл не потому, что ты потолстела. Ты никогда толстой не была.
– Просто надоела. И это ещё хуже, Галь. Похудеть можно. А стать интересной заново...
Не договорила. Закрыла глаза. Капельница тихо булькала, за окном шумела улица. Всё обыденно, по-больничному. У Галины защипало глаза.
– Я тоже голодаю, – сказала она тихо.
Тамара открыла глаза.
– Что?
– Больше месяца. Кофе утром, салат вечером. Вадим переписывается с женщиной. Я увидела и решила... стать лучше. Чтобы он перестал.
– И как?
– Минус восемь кило. Он заметил. Обнял. Сказал «скучал».
– Ну вот! Работает же!
– Тамар. Ты лежишь в больнице с капельницей и говоришь мне «работает»?
Тишина. Капельница и чьё-то покашливание за ширмой.
– Мы идиотки, Галь.
– Похоже на то.
Посидели молча. Потом Тамара сжала её пальцы своими, тонкими, с облупившимся лаком.
– Не делай как я, Галь. Пожалуйста. Ешь нормально. И поговори с ним. Не с зеркалом, не с калькулятором калорий. С мужем.
Галина кивнула. Сказать легко. Сделать...
Домой вернулась к шести. Лиза на кухне с учебником, раскрытым на странице с формулами.
– Мам, ты ела?
– Нет ещё.
Лиза молча встала. Открыла холодильник, достала сыр, хлеб, помидор. Порезала, положила на тарелку, поставила перед матерью. Ни слова. Ни лекции. Просто еда.
Галина смотрела на бутерброд. В голове щёлкнул калькулятор: хлеб пятьдесят, сыр тридцать, помидор пятнадцать. Автомат, который не выключить. Она заставила себя откусить. Вкус ржаного хлеба с маслом показался таким ярким, будто она пробовала его впервые.
– Спасибо.
– Не за что. Мам...
– М?
– Ты красивая. Перестань.
Два слова. Перестань. Точка. Лиза собрала учебник и ушла, а Галина сидела с недоеденным бутербродом и комком в горле, который не получалось ни проглотить, ни выплюнуть.
Вадим пришёл в девять. Она ждала на кухне. Чайник на плите, две чашки на столе. По привычке.
– Нам надо поговорить.
Он снял ботинки. Повесил куртку. Посмотрел на неё и по лицу понял: серьёзно. Сел, снял очки, потёр переносицу. Так делал всегда, когда не знал, что сказать. За восемнадцать лет Галина изучила каждый его жест.
– О чём?
– О Марине.
Пауза. Короткая, но внутри поместилось всё.
– Откуда ты...
– Неважно. Я знаю. Три месяца, Вадим. Ты переписывался с ней три месяца, пока я голодала, чтобы тебе понравиться. Пока бегала на дорожке в зале и считала каждую калорию, потому что увидела, какая она стройная. А ты ей написал «мне с тобой легко».
Тикали часы на стене. Те самые, которые вечно отставали, и Галина всегда забывала подвести.
– Между нами ничего не было. Мы просто разговаривали.
– Я читала. Знаю, что «просто». И вот это «просто» хуже всего. Потому что ты разговаривал с ней так, как со мной не разговариваешь. Ни разу за четырнадцать лет ты мне не написал «мне с тобой легко». Зато написал «купи молока». И хлеба. Если будет.
Он молчал. Без очков глаза были растерянными, чуть прищуренными.
– Я запутался, Галь.
– А я, нет? Тамара лежит в больнице с капельницей. Ей тридцать девять, и она чуть не угробила сердце, потому что муж ушёл и она решила стать другой. Мне сорок два, и я стою на весах каждое утро. Дочь проверяет мой контейнер с обедом. А ты «запутался».
– Я виноват. Знаю.
– Ты говорил «люблю любую». Помнишь? После родов. Когда я была на пятнадцать кило тяжелее и пахла молоком. Это была правда?
– Была.
– А сейчас?
Пауза. Длинная, как вся их совместная жизнь. За стенкой Лиза выключила музыку.
– Сейчас тоже. Но я забыл, как это показывать. Или не умел никогда.
– Показывать необязательно. Не врать бы хватило.
Он протянул руку через стол. Она не убрала свою. Но и не сжала в ответ.
– Мне нужно время. Не на диету. На себя. Понимаешь?
– Понимаю.
– Не уверена. Но это уже мои дела.
Она встала, налила себе чай. Обычный чёрный, с сахаром. Кусок рафинада упал в чашку с тихим бульком. Впервые за полтора месяца она положила в чай сахар. И этот маленький белый кубик значил больше, чем все слова, сказанные за вечер.
***
Следующий понедельник начался с зеркала.
Галина стояла перед ним, как неделю назад, как месяц, как обычно. Та же прихожая, тот же жёлтый свет.
Но она не втянула живот.
Посмотрела на себя: седина, морщинки у глаз, тело, которое стало легче, но не стало чужим. Провела ладонью по бедру. Тёплое. Живое. Её.
На кухне пахло кофе. Тот же рецепт, четырнадцать лет подряд. Но сегодня рядом с чашкой лежал круассан. Тёплый, в промасленном бумажном пакете из пекарни через два квартала. Из той самой, мимо которой она ходила в зал, всегда отворачиваясь от витрины.
– Это мне?
– Тебе.
Она села. Откусила. Тесто хрустнуло, вишнёвая начинка оказалась кисловатой, с лёгкой горчинкой. Галина прикрыла глаза и жевала медленно. Простой вкус. Забытый.
– Мам, мне в ванную! – крикнула Лиза из коридора.
– Иди. Я уже ушла от зеркала.
Вадим сидел. Телефон лежал на столе экраном вниз. Удалил переписку или нет, Галина не проверяла. Не потому что простила. Прощение, если придёт, придёт не сегодня. Просто она перестала искать ответ на вопрос «вполне ли я хороша» в чужих глазах.
Тамару выписали через неделю. Позвонила вечером. Голос тише обычного, без привычного звона.
– Галь, я подумала. Может, хватит доказывать? Не Антону, не миру. Просто хватит.
– Может.
– Мне прописали нормальное питание. Знаешь что? Я ела сегодня овсянку. Обычную, с маслом. И чуть не разревелась. Потому что, Галь, каша вкусная.
Галина засмеялась. Тихо, в трубку.
В зал ходить не перестала. Но брала с собой нормальный перекус: яблоко, горсть орехов, иногда банан. Роман по-прежнему улыбался и хлопал по плечу. Она улыбалась в ответ и больше не искала в этом ничего, кроме профессиональной вежливости.
На весы не вставала. Не потому что стало безразлично. А потому что цифры показывали вес тела. Про то, что внутри, они не знали ничего.
Зеркало в прихожей стояло на прежнем месте. Вешалка с курткой Лизы, ботинки Вадима, её кроссовки. Понедельник, утро, зеркало.
Три вещи, которые никуда не делись. Но женщина в отражении перестала извиняться за то, что она есть.
Рекомендуем почитать