Смена близилась к концу.
Яна дописала последние строки в журнале, щёлкнула кнопкой чайника и подошла к окну ординаторской. Стекло давно просило уборки — и сквозь мутную плёнку она смотрела на улицу, где осенние сумерки методично поглощали остатки дня. Небо не могло определиться: то ли пролиться холодным дождём, то ли уже навалиться снегом и окончательно объявить о наступившей зиме.
Яна вздохнула.
Она не любила эту часть года. Вообще-то, она не любила большую часть здешнего климата — и если честно, считала своим личным несчастьем то, что родилась именно в этом краю, где полгода всё выкрашено в белый и серый, ещё три месяца — в цвет мокрого асфальта, а коротким летом тебя съедают комары. Жара на короткий миг, потом снова тучи.
В детстве это как-то терпелось. Теперь — давило почти физически.
Она засунула руки в карманы халата — и тут же уловила неладное. Ладони ушли вниз с заметным трудом.
Ну вот. Снова.
Полгода диет, тридцать минут ежедневной пытки с онлайн-тренером — коту под хвост. Две недели распущенности, и всё, что было завоёвано потом и страданиями, утрачено с какой-то обидной лёгкостью.
На новогодний корпоратив снова придётся надеть чёрные брюки.
Яна обернулась к зеркалу у входа. Зеркало не соврало — лишние сантиметры были там, где она их нащупала. Выше — тоже ничего утешительного. Корни отросли, волосы засалились в вечный пучок на затылке, под глазами тени. Вздохнула снова.
Бабушка говорила: «Руки — это визитная карточка женщины». Яна уставилась на свои руки. Один ноготь сломан, кожа потрескавшаяся, заусенцы — и это ещё до холодов.
Она спрятала руки под стол, словно кто-то мог её осудить прямо сейчас, в пустой ординаторской.
Бабушка вообще умела изрекать истины. Другая любимая: «Чем хуже у женщины дела, тем лучше она должна выглядеть». Сама она, до самой старости, делала маникюр скрюченными от артрита пальцами и укладывала поредевшие волосы в кокетливые завитки.
«Стрелки бы нарисовала, да боюсь промахнуться и в глаз попасть», — шутила она.
Яна чуть улыбнулась воспоминанию.
— Что со мной такое? — вдруг подумала она вслух. — Погода, вес, чайник этот несчастный — всё раздражает. Была же другой. Мир казался светлее.
Она поудобнее устроилась на стуле и закрыла глаза.
Через несколько месяцев — тридцать два. Хороший повод подвести промежуточные итоги.
Итак. Яна Волкова — молодой, вполне состоявшийся врач. Недурной специалист, о котором поговаривают как о возможном заместителе заведующей терапевтическим отделением. Для тридцатилетнего — более чем неплохо. Настоящие друзья есть. Маша — лучшая подруга, проверенная не только годами, но и настоящими трудностями, когда трудно было обеим.
И ещё — замужем. Пять лет.
Тут Яна запнулась.
Почему вместо слова «счастливо» пришло «успешно»? Казённое, как отчёт. Почему она не может сказать себе даже в одиночестве: я счастлива с мужем?
Наверное, потому что — нет.
Она испуганно прижала ладони к щекам.
Нет, это глупость. Алексей — замечательный человек. Честный, принципиальный, ответственный, воспитанный, пунктуальный. Яна поморщилась. Звучит как характеристика с места работы, а не признание в любви.
Алексей всегда был серьёзным — это его главная черта. Он и ухаживал серьёзно: через год после знакомства объяснился и честно предупредил: «Характер у меня не сахар. Но я люблю тебя и сделаю всё, чтобы ты была счастлива. Хотя, если честно, на твоём месте я бы за себя замуж не пошёл».
Это была первая его шутка за весь год. Яна не раздумывала ни секунды.
Четыре с половиной года она была счастлива — без ежедневных букетов и поездок на океан, но по-настоящему. Они любили одни фильмы, вставали в одно время, засыпали синхронно. Он покупал ей самые спелые фрукты без единого промаха. Она покупала ему одежду без примерок — и размер всегда подходил. Она хихикала над его подпиской на журнал «Рыболов-любитель», он с серьёзным лицом подшучивал над её диетами.
Муж и жена — одна сатана, — говорила бабушка.
А потом что-то пошло не так.
Месяца два назад Алексей начал меняться. Закрылся. Его обычная серьёзность стала угрюмостью. Похудел, осунулся. Дома носил рубашки с длинными рукавами — даже летом. Яна спрашивала — он отмахивался: сложный период на работе, большой объект, всё наладится.
Она пробовала прямее: «Лёш, нам надо поговорить. Может, уже пора подумать о ребёнке?»
— Сейчас неудобный момент. Мне не до этого, — он выдавливал слова, словно они давались ему с трудом.
— То есть тебе не до ребёнка. Может, и не до меня?
— Не знаю. Не уверен, — пробурчал он.
Яна отступила. Испугалась.
Он начал уезжать на двое-трое суток. Возвращался выжатым. Однажды она прижала его к стене — буквально, — посмотрела в лицо и ужаснулась худобе и синякам под глазами.
— Лёша, что происходит?
— Знаешь... мне кажется... нам нужно... разойтись, — произнёс он, не поднимая взгляда.
— Ты серьёзно?
— Да. Нет. Не знаю. Прости.
Он хлопнул дверью. Вернулся с цветами. Объяснял, что идиот и осёл, что устал и сорвался, что любит её. Она верила и не верила.
Тень так никуда и не ушла.
Яна открыла глаза. За окном ординаторской совсем стемнело, по стеклу поползли струйки дождя. Значит, снег откладывается.
Надо было налить чаю, пока не остыл.
Она не успела встать. Что-то изменилось в воздухе отделения — тот неуловимый сдвиг, который опытный дежурант чувствует прежде, чем успевает осознать. По коридору кто-то бежал.
В ординаторскую влетела медсестра — молодая, проработавшая месяца два, суетливая по природе, а сейчас и вовсе похожая на человека, которому только что объявили об эвакуации на другую планету. Волосы дыбом, маска болтается на одном ухе, не хватает пуговицы на куртке.
— Яна Владимировна... — она ловила ртом воздух, — там в приёмном ваш муж... привезли... авария... весь в крови...
Земля ушла из-под ног.
— Господи. Алексей...
— Ой, да он-то ничего, его уже перевязали, он даже звонил! — девушка, обретя вдруг дар речи, затараторила без остановки. — А вот с дочкой совсем плохо. Ножка набок, рёбра сломаны, в реанимацию звонили...
— С какой дочкой? — Яна уставилась на неё. — Чьей?
— Ну... вашей... — в голосе послышалось запоздалое сомнение. — Он сам сказал «дочка». Несколько раз. А фамилия в карточке — Волков А.И., я точно видела. И я его знаю в лицо, он вас несколько раз забирал с работы, вы даже знакомили нас...
Яна вспомнила: да, было. Медсестра буквально запуталась у них с Алексеем в ногах на выходе, пришлось представить. Алексей кивнул и, очевидно, забыл об этом через пять минут. Медсестра — очевидно, нет.
Никакой дочки у них нет. Не было.
Пока всё это мелькало в голове, Яна уже бежала по бесконечным коридорам и лестницам больницы, мысленно проклиная архитекторов, которые, судя по всему, никогда не пробовали сами ориентироваться в этом лабиринте.
И тут одна мысль вдруг остановила её посреди перехода.
А что, если у него нет дочери с Яной — но есть дочь? Его дочь. От кого-то другого.
Она отдышалась и побежала дальше.
В приёмном покое было тихо и светло.
У стены на лавке неподвижно сидел мужчина — смотрел в одну точку, как статуя. Сердце у Яны прыгнуло куда-то вверх и застряло в горле.
Тёмные волосы, чуть тронутые сединой на висках. Крупный нос с лёгкой горбинкой. Ямочка на подбородке.
Алексей.
Яна осторожно подошла — и в двух шагах вдруг с облегчением выдохнула и едва не рассмеялась.
Нет. Не он. Этого человека она видела впервые в жизни.
Сходство было поразительным — черты лица, посадка волос, даже цвет глаз, карих с зеленоватой крапинкой. Но в одном лица их разительно отличались. У незнакомца даже сейчас, в явно не самый лёгкий момент жизни, уголки губ были чуть приподняты. Словно он по природе своей готов к улыбке — даже когда улыбаться не получается.
У Алексея губы в последние месяцы были плотно сжаты.
— Простите, вы Волков? — обратилась она к мужчине.
Мужчина вздрогнул, подался вперёд, схватил её руку — и разрыдался. Громко, навзрыд, всем телом. Яна растерянно стояла рядом и ждала. Наконец он выпустил её руку, вытер лицо платком и поднял на неё красные глаза.
— Простите. Я не хотел. Просто Иру увезли, и ничего не говорят...
— Ира — это ваша дочь?
— Да. Я не понимаю, как это вышло. Пустая улица, ниоткуда... на такой скорости...
Яна встала и подошла к телефону дежурной.
— О, Янчик, ты сегодня дежуришь? — голос реаниматолога Виктора был как всегда добродушно-шутливым. — Вот не знал — давно бы уже сидел у тебя на этаже.
— Витя, — решительно перебила она, — вы сегодня из приёмного девушку забрали, ДТП. Как она?
— Есть такая, — подтвердил он. — Только какая девушка — здоровенная девица, восемнадцать лет. Ничего страшного: ушибы, заковыристый перелом, но костоправы уже занялись. Завтра переведём в травму. Сама пришла в себя, пить просит, отвечает бодро. Слушай, а ты-то чего всполошилась? Родственница? Она тоже Волкова, кстати.
— Нет, мы совершенно посторонние. Просто совпало.
Она положила трубку и повернулась к мужчине. Он смотрел ей в спину — пристально, словно она была его единственной точкой опоры.
— Всё хорошо. Ваша дочь в сознании, состояние стабильное. Завтра переводят в травматологию, лечащий врач всё объяснит. А вам сейчас лучше идти домой.
Мужчина встал, взял её руку и поцеловал.
— Спасибо. Я не знаю, как вас...
— Пустяки. Тем более, мы с вами, в каком-то смысле, родственники, — она улыбнулась и тут же пояснила: — Не в прямом. Просто однофамильцы. Я тоже Волкова. По мужу.
Она помолчала и добавила:
— И кое-что ещё. Вы очень похожи на моего мужа. Вот просто поразительно. Я ведь именно поэтому сюда и прибежала — медсестра сказала, что его привезли. И с дочкой.
Мужчина смотрел на неё серьёзно и внимательно.
— Скажите... Вашего мужа не зовут Алексей Ильич Волков? Тридцать два года. Инженер. И вот здесь, — он показал себе на висок, — небольшая родинка?
Ноги стали ватными.
Яна опустилась на лавку рядом с ним.
— Похоже, это не совпадение, — мягко произнёс мужчина. — Позвольте представиться как следует. Андрей Ильич Волков. Я старше Алексея на семь лет. У нас общий отец.
На следующий день они встретились в небольшой пиццерии неподалёку от больницы. Яна прибежала после суток дежурства — голодная и сгорающая от нетерпения. Андрей уже ждал, махнул ей рукой и улыбнулся так, что она снова поразилась: вот же оно, то самое доброе лицо, которого в Алексее так не хватало в последнее время.
Перед ней поставили большую дымящуюся пиццу.
— Рассказывайте, — кивнула Яна, уже жуя. — Только честно: я вам ещё не до конца верю.
— Я и сам себе не до конца верю, — усмехнулся Андрей.
История была простой и горькой, как большинство таких историй.
Их отец, Илья Волков, был симпатичным, избалованным единственным сыном из обеспеченной семьи. Не злым — просто немного беспечным и, если честно, трусоватым. На пятом курсе института у него закрутился роман с однокурсницей Ириной — красивой девчонкой, приехавшей из глубинки, которая в отличие от Ильи знала цену каждой копейке. Когда выяснилось, что она беременна, оба испугались и наговорили друг другу лишнего. Илья опомнился первым и предложил жениться.
— Иди отсюда, маменькин сынок, — ответила Ирина. И уехала домой.
Через пару лет он узнал, что у него есть сын. Пытался наладить что-то похожее на семью — не вышло, слишком разными и случайными людьми они оказались. Но добился квартиры для Ирины в городе и старался быть рядом с Андрюшей.
Потом Илья по-настоящему влюбился. Женился на Ольге. Родился Алёша.
И несколько лет он трусливо молчал о том, что у него есть другой сын.
Ольга узнала сама. Не простила. Выгнала, развелась и вырастила Алёшу с твёрдым убеждением, что отец — лжец и предатель. Заодно виноватым оказался и брат — которого Алексей никогда не видел, но в котором видел причину всего.
— Я несколько раз пробовал встретиться, — сказал Андрей негромко. — Не буду пересказывать, какими словами он мне отказал. Неважно. Важно, что папа три года назад умер и очень просил меня помириться с Алексеем. Сказал: «Ты должен попытаться склеить хоть что-то путёвое из черепков, которые я наколотил».
Яна смотрела на него и молчала.
Потом опустила взгляд — и обнаружила, что от большой пиццы ничего не осталось.
Дома она долго сидела на кухне и думала.
Каково это — знать, что где-то есть родной по крови человек, который мог бы быть рядом, — и при этом быть совершенно одному? Алексей не один на белом свете: есть Яна. Но это другое. Она попыталась представить, что вот разом исчезли её родители, брат Димка, бабуля. Невозможно даже вообразить.
А у Алексея есть возможность что-то исправить. Пусть не всё — но хоть что-то.
Вечером она решилась.
— Лёш, надо поговорить. Я нашла твоего брата. Вернее, он сам нашёлся. Совершенно случайно. Представляешь...
Она замолчала.
Взгляд Алексея был тяжёлым.
— Прошу тебя, — произнёс он звенящим голосом. — Никогда не говори мне об этом человеке.
— Но послушай, Лёш — я видела его, разговаривала с ним. Он очень хороший человек. И он искренне хочет...
— Мне ничего от него не нужно. Я не хочу его видеть ни сейчас, ни потом. Никогда. Как бы мало мне не осталось.
Последние слова упали в тишину и зависли там.
— Подожди, — тихо сказала Яна. — Как бы мало тебе не осталось — что это значит?
Алексей посмотрел на неё. На лице — смертельная усталость и что-то похожее на облегчение, что слово наконец вырвалось.
— Эх. Всё равно узнаешь. Ты же врач.
Он тяжело опустился на диван.
Яна слушала. И чем дольше слушала, тем яснее понимала, что заслуживает отозвать собственный диплом: как она не видела всего этого? Внезапная худоба. Постоянный озноб. Рубашки с длинными рукавами — даже в тепле. Синяки.
Три месяца назад у Алексея выявили болезнь крови. Поздно. Те «командировки» — это были поездки в другой город на лечение. Он скрывал, пока мог.
— Ты поэтому заговорил о разводе? — спросила она. — Решил избавить меня от себя, пока не поздно?
— Ну ты же сама понимаешь... Неизвестно, сколько это протянется. Месяцы, может, годы. Конец всё равно один — только с каждым днём хуже. Зачем тебе это.
— Знаешь что, — Яна почувствовала, как закипает что-то горячее, — ты не самый жизнерадостный человек, это правда. Но что ты такой махровый эгоист — для меня открытие. Тридцать лет прожил в гордом одиночестве и загнуться решил так же? Нет уж. Дай мне все свои бумаги.
Она сидела на кухне с пачкой документов и медленно перечитывала каждый листок. Смаргивала слёзы. Читала дальше.
Ситуация была серьёзной. Алексею срочно требовалась пересадка костного мозга — и подходящего донора не могли найти. Полная несовместимость со всем, что было в базе.
Яна позвонила его лечащему врачу.
— Иван Петрович, лучшими донорами стволовых клеток являются родственники, я правильно понимаю?
— Совершенно верно. Высокая гистосовместимость — родственники в большинстве случаев лучший вариант. Но у Алексея Ильича, насколько мы знаем, близких нет.
— Это мы ещё посмотрим, — ответила Яна.
Она набрала номер Андрея.
— Андрей, нам нужно встретиться. Срочно.
— Хорошо. Пиццу такую же заказывать или побольше? — в трубке послышалась спокойная улыбка.
И несмотря на всё — на страх, на боль, на ужас прочитанного — Яна не смогла не улыбнуться в ответ.
Андрей не колебался ни секунды.
— Я готов. Не знаю, подойду ли — но если подойду, то...
Голос оборвался.
Он подошёл.
Операция прошла успешно. Алексей пошёл на поправку — неожиданно быстро даже для врачей. Сначала исчезла мертвенная худоба, потом вернулся цвет лица. Однажды Яна увидела, как он улыбается — сначала осторожно, словно заново учась, — и у неё защипало в глазах.
— Яночка. — Он взял её руку и прижал к губам. — Это ты меня спасла. Не операция. Ты. После того разговора — помнишь, когда ты назвала меня эгоистом — я вдруг снова захотел жить. Понял: вот она, моя Яна. Обидно ей. Люблю её. Как её брошу одну?
— Ты мне жизнью обязан, — кивнула Яна. — И никогда не забывай об этом. Но, — она помолчала, — своим спасением ты обязан ещё одному человеку. Сильнее, чем мне. Андрей тебя спас, Лёша. Единственный подходящий донор. Он не раздумывал. Был риск для него самого — он настоял.
Алексей долго молчал.
Потом заплакал. Тихо, без звука — так, наверное, плачут мужчины, которые поняли свои ошибки и знают, что ещё не поздно их исправить.
Через год они выбирали подарок для Андрея. Ему исполнялось сорок, он отнекивался от праздника — мол, такие даты лучше не отмечать.
— Ну ты даёшь, — покачал головой Алексей. — Взрослый мужик, а в приметы веришь. Можешь сам не отмечать. Зато я буду.
Он помолчал.
— У меня, можно сказать, брат родился. Первый раз. По-настоящему.
Андрей посмотрел на Яну и подмигнул. Подошёл к Алексею и обнял его за плечи.
Яна смотрела на них — таких разных и таких похожих — и думала о том, что бабушкина мудрость права и насчёт другого тоже: жизнь не прощает, когда тратишь её на обиды. Всё равно остаёшься в проигрыше.
Только вот иногда — если очень повезёт — жизнь даёт шанс переиграть.