Вам наверняка любопытно узнать, как устроена жизнь на женских зонах. Придется вас огорчить: там полностью отсутствуют те самые «понятия» и «авторитеты», знакомые по мужским исправительным колониям.
Парадоксально, но в обычном детском доме субкультура АУЕ и ее правила соблюдаются строже, чем в женском пенитенциарном учреждении.
Вместо воровских законов там царит некая примитивная дедовщина, где привилегии достаются самым сильным физически и морально, а также тем, кто отбывает срок дольше всех.
Если в мужских камерах распределение мест контролирует «смотрящий», учитывая статус и возраст новеньких, то в женских тюрьмах главный принцип — «кто наглее и сильнее, тот и прав».
Все женские колонии относятся к категории общего режима; строгих или особых режимов для них не предусмотрено. Что касается состава осужденных, то около 40% женщин сидят по статье 228 (наркотики).
Раньше основной поток составляли преступницы, осужденные за кражи, грабежи, спекуляцию и хулиганство; убийц было мало, и чаще всего это были бытовые расправы, совершенные в состоянии аффекта или отчаяния.
Сегодня же статистика показывает рост жестоких, бессмысленных убийств и детоубийств. Женщины часто проявляют особую жестокость, что объясняется их повышенной эмоциональностью.
Администрация держит полную контроль над всеми женскими зонами. Большинство заключенных заняты на производстве: шьют одежду, собирают электронику или работают по контрактам с Министерством обороны.
Те, кто освобожден от труда по состоянию здоровья, читают книги или убивают время иными способами.
Дневной отдых на кроватях запрещен, поэтому чтение часто приходится осуществлять, сидя на табуретке.
Важно понимать: на женских зонах нет «воровского хода» и воров в законе. Известный афоризм «кто сидит, тот прав не имеет» здесь актуален как никогда.
В советское время авторитетных заключенных называли «богдадками», но их влияние на криминальный мир было мифом. Ни о каком участии женщин в сходках или «правилках» речи не идет — старое правило запрещало им находиться в радиусе ста метров от серьезных мужских разборок. Это не сексизм, а устоявшийся порядок.
Понятие «смотрящего» существует только в мужской среде, так как этот пост узаконен ворами в законе, которые не имеют дел с женщинами. В женских колониях нет «грева» и воровского влияния; каждая живет по своим правилам, и никаких «вороваек в законе» быть не может.
Иерархия здесь проще и лояльнее, чем в мужских тюрьмах. В отрядах есть свои старшие — наиболее авторитетные и опытные заключенные, чья кандидатура утверждается администрацией. Их задача — следить за порядком, чистотой и предотвращать конфликты.
Сотрудничество старшей с администрацией считается нормой, и стучать на других здесь предпочитают многие. Существует прослойка «приблатненных», считающих себя профессиональными преступницами, но они не обладают реальной властью или сплоченностью, как их мужские аналоги.
Работа на производстве для них обязательна, и лентяек отряд может жестоко наказывать за то, что они срывают плановые показатели.
Пары делятся на две категории: «половинки» — женщины, которые просто ищут тепла и близости, и пары «кобель» (активная партнерша) и «ковырялка» (пассивная). «Кобелы» часто ведут себя и одеваются как мужчины, заменяя отсутствующий орган различными предметами.
Пассивные партнерши не вызывают отторжения у остальных заключенных. «Кобелы» могут вести себя деспотично, требуя обращения к себе в мужском роде (например, Оля становится Олегом), и берут на себя роль добытчика, тогда как их партнерши занимаются бытом. Интимные отношения чаще всего добровольны, но иногда присутствует психологическое давление.
Татуировки на женских зонах обычно простые и пошлые, например, изображения русалок с провокационными надписями, или слезливые сожаления о потерянной жизни. Профессиональных мастеров тату здесь практически нет.
Вместо «опущенных», как в мужской среде, здесь существует низшая каста нерях — так называемые «бычкососки» или «колхозницы». Это наркоманки и больные женщины, которые собирают окурки и вызывают брезгливость у остальных заключенных.
Из-за высокого уровня ВИЧ, гепатита и венерических заболеваний, здоровые зэчки стараются держаться от них подальше.
Детоубийцы остаются самой презираемой категорией. В прошлом над ними совершали жестокие обряды унижения: женщину могли побрить налысо, порезать голову, а иногда заставлять справлять малую нужду на себя.
Эти ритуалы были распространены в СССР и символизировали лишение женской красоты. Однако презрение к детоубийцам не связано с гомосексуальностью, что является ключевым отличием от мужской тюремной культуры.
Заключенные часто объединяются в «семьи» из двух-пяти человек для совместного быта и взаимной поддержки, не обязательно имея интимную связь.
Еще одна особенность — сексуальные связи с сотрудниками ФСИН в обмен на «ништяки» (сигареты, сладости) или послабления в режиме. Некоторые женщины сознательно идут на это, мечтая о беременности, так как она дает шансы на УДО.
Дети до 3–4 лет имеют право находиться с матерями в колонии. Это трагичная тема, особенно учитывая давление на беременных подследственных с требованием сделать аборт.
Если женщина отказывается от аборта, ей полагается жилое пространство, но на практике условия часто плачевны: детей рождают в автозаках или больницах под конвоем, где женщин могут приковывать наручниками к кроватям из-за нехватки охранников.
После родов детей часто забирают через два часа, что противоречит медицинским рекомендациям.
Если мать решает оставить ребенка при себе, ее переводят в колонию с Домом ребенка. Таких учреждений в России 13 из 35.
Матери могут проводить с детьми ограниченное время, а по достижении ребенком трех лет его стараются передать родственникам. Если это невозможно, ребенок попадает в детский дом, где связь с матерью часто теряется.
Некоторые женщины заводят детей на зоне ради смягчения условий, но основная проблема заключается в том, что мужчины после ареста женщины обычно ее бросают, а помощь от родственников или друзей приходит редко и в минимальных объемах.