В пятницу вечером я дополз до квартиры и упал лицом в диванную подушку, не снимая куртки. Два дня за рулём, сорок три поездки, и ощущение, что позвоночник сложился гармошкой где-то в районе поясницы.
Пахло жареной картошкой и чем-то сладким. Лариса пекла шарлотку. Это плохой знак. Шарлотку она печёт, когда хочет о чём-то попросить. Или когда уже всё решила за нас обоих.
– Гена, ты? – крикнула из кухни.
– Нет, грабитель, – ответил я в подушку. – Пришёл украсть диван. Только сначала полежу на нём минут сорок.
– Снимай ботинки! Я вчера полы мыла!
Ботинки. Да. Для этого нужно нагнуться. А нагнуться для меня это проблема, мой позвоночник должен выполнить действие, на которое он больше не способен. Я полежал ещё минуту, потом аккуратно, как сапёр, сполз с дивана на пол и стянул ботинки, не сгибая спины.
Лариса вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Посмотрела на меня сверху вниз. Я лежал на полу рядом с диваном, в куртке и носках.
– Ты чего на полу?
– Отдыхаю. Новая методика. В интернете прочитал.
– Ладно, вставай. Ужин готов.
Она протянула руку. Я ухватился, встал. Колени хрустнули так громко, что кот Барсик, дремавший на подоконнике, дёрнул ухом и приоткрыл один глаз.
За ужином жена расспрашивала про заработок. Я честно выложил цифры: за два дня вышло одиннадцать тысяч четыреста. Это если не считать бензин.
– А если считать?
– Тогда восемь семьсот.
– Негусто.
Негусто. Спасибо, Лариса. Я это и сам понял где-то на двадцатой поездке, когда вёз бабушку с авоськами из «Пятёрочки» на соседнюю улицу. Четыреста метров. Заказ за сто двадцать рублей. Бабушка ещё уточнила: «Сынок, а чего так дорого?»
Я жевал картошку и думал только об одном: добраться до кровати. Лечь. Закрыть глаза. И чтобы завтра был выходной. Настоящий. Без руля, без навигатора, без «повернитё налэво через двэсти мэтров».
А она сидела и улыбалась. Вот той самой улыбкой. Я её знаю шестнадцать лет. И эту улыбку научился узнавать на третий год совместной жизни.
– Гена, – сказала мягко. – Ты сегодня устал. Давай завтра не работай. Отдохни.
Внутри меня что-то расцвело. Как будто солнце выглянуло посреди ноября. Жена меня понимает. Жена меня жалеет. Жена говорит: отдохни.
– Правда? – спросил я.
– Конечно. Ты же еле ходишь.
– Спасибо, Лар. Ты лучшая.
– Я знаю, – она отпила чай. – Давай завтра линолеум постелим.
Я перестал жевать. Картошка застряла где-то на полпути. Не вверх и не вниз.
– Чего?
– Линолеум. Он две недели в коридоре стоит. Ты сам говорил: после зарплаты постелим. Зарплата была. Линолеум куплен. Завтра суббота. Идеально.
Вы когда-нибудь чувствовали, как надежда сначала вспыхивает, а через три секунды гаснет? Вот буквально. Вспыхнула. Погасла. И дымок ещё тонкий от неё остался.
– Лар, я два дня баранку крутил. У меня спина не разгибается.
– Поэтому! – она подняла палец, и я понял, что аргумент подготовлен заранее. – Тебе нельзя за руль в таком состоянии. А работа руками, полезна. Это другие группы мышц. Я в интернете читала.
Другие группы мышц. Мне тридцать восемь лет, у меня одна группа мышц. И она хочет лежать.
Но Лариса уже достала телефон и показала видео: «Как положить линолеум за 3 часа. Справится даже новичок!» На экране улыбчивый мужик в чистой футболке раскатывал линолеум по идеально ровному полу. Весело. С удовольствием. Как будто это лучшее, что с ним случалось в жизни.
– Видишь? Три часа. К обеду управимся.
– Лар, ты понимаешь, что у этого мужика ровный пол? А у нас? У нас пол как стиральная доска. Доски скрипят, плинтуса рассохлись. И мебель нужно куда-то деть.
Она махнула рукой.
– Мебель сдвинем. Плинтуса оторвём. А пол... ну подложим чего-нибудь, где неровно.
Подложим чего-нибудь. Гениальная инженерная мысль.
Но спорить бесполезно. За столько лет я выучил главное: если Лариса решила, что линолеум будет постелен завтра, он будет постелен завтра. Вопрос только в том, сколько моих нервных клеток погибнет в процессе.
Утро субботы началось в семь. Не потому что я хотел встать в семь. А потому что жена уже грохотала чем-то в коридоре.
Открыл один глаз. Второй отказался. Спина ныла так, будто ночью я таскал рояли.
– Гена, ты спишь?
– Я умер. Меня нет.
– Я кофе сварила. Вставай. Рулон уже в комнате.
Рулон. Она «занесла» рулон линолеума. Четыре метра длиной, килограммов тридцать весом. Я когда покупал, нанимал газель довезти. А она «занесла».
Встал. Побрёл на кухню. Кофе пах хорошо, и в тот момент жизнь казалась ещё терпимой. Барсик сидел на своём месте и смотрел на меня с выражением глубочайшего презрения. Коты, они всегда всё понимают.
– Лариса стояла в дверях комнаты, уперев руки в боки. На ней старые леггинсы и мужская футболка с надписью «Сочи 2019». Волосы стянуты в хвост. Боевой вид. – Сначала выносим шкаф в коридор. Потом стол. Потом диван.
– Куда шкаф? В коридор? Он же не пролезет.
– Пролезет. Я мерила.
– Чем мерила?
– Шваброй.
Шваброй. Ладно. Я допил кофе, размял плечи, и мы начали.
Шкаф не пролез. Я говорил. Он застрял в дверном проёме намертво, ни туда, ни сюда. Мы толкали его минут двадцать. Барсик запрыгнул на шкаф сверху и ехал вместе с ним, как капитан на мостике корабля.
– Может, дверь снимем? – предложил я.
– Не надо, давай сильнее!
– Лар, я и так сильнее. Шкаф шире проёма. Это не вопрос силы, это геометрия.
Дверь пришлось снять. Шкаф всё-таки прошёл, содрав обои с правой стороны проёма. Лариса посмотрела на ободранную стену и произнесла задумчиво:
– Ничего. Давно хотела обои переклеить.
Я промолчал. Потому что знал: если скажу хоть слово, обои мы будем клеить в следующие выходные.
Стол вынесли быстрее. Диван разобрали на две части. Комната опустела. Посередине лежал старый линолеум, серо-бурый, с протёртыми дорожками от двери к окну и от окна к дивану. Вся наша жизнь за девять лет читалась по этим тропинкам.
– Снимаем? – жена достала нож.
– Подожди. Плинтуса сначала.
Плинтуса. Деревянные, советские, прибитые гвоздями каждые двадцать сантиметров. Как будто предыдущий хозяин боялся, что они убегут. Я взял гвоздодёр и начал отрывать.
Первый плинтус оторвался с таким хрустом, что соседи снизу постучали по батарее. Второй унёс с собой кусок штукатурки. Третий сломался пополам и царапнул мне руку.
– Аккуратнее! – Лариса наблюдала из дверного проёма без двери.
– Аккуратнее невозможно. Они на совесть прибиты.
– Странно. А в видео мужик их просто руками снимал.
– Лар, в видео мужик живёт в другой реальности. У него всё другое. Пол, плинтуса, жена. Может, жены вообще нет, потому он такой весёлый.
Она кинула в меня тапком. Я увернулся. Спина тут же напомнила, что уворачиваться не стоило.
К десяти утра плинтуса были сняты, старый линолеум скатан и вынесен на балкон. И тут я увидел пол.
Знаете, бывают моменты, когда понимаешь: видео из интернета врало с самой первой секунды. Пол в нашей комнате выглядел так, будто его бомбили. Доски рассохлись, между ними щели в палец толщиной. В одном углу доска прогнила насквозь, я чуть ногой не провалился. А в центре комнаты шла впадина сантиметров в пять, будто кто-то там копал.
– Лар, – позвал я. – Иди сюда. Посмотри.
Она вошла. Осмотрела.
– Ну и что?
– Как «что»? Ты видишь этот пол?
– Вижу. Линолеум всё закроет.
– Не закроет. Линолеум мягкий. Он повторит каждую неровность. Будешь ходить как по горам.
– Ну подложим фанеру!
Подложим фанеру. Всегда, когда Лариса произносит «подложим», я теряю ещё один день жизни.
– Где мы возьмём фанеру в субботу утром?
– У Бориса Петровича спроси. У него в гараже чего только нет.
Борис Петрович. Сосед с третьего этажа. Шестьдесят два года, на пенсии, бывший прораб. Мужик золотой, но разговорчивый. Если зайти к нему за фанерой, он расскажет всю историю строительства в стране, начиная от Хрущёва.
Но фанера нужна. Делать нечего. Натянул штаны и пошёл наверх.
Открыл он в майке и тренировочных штанах. Из квартиры пахло варёной картошкой и чем-то вроде скипидара. Вечно что-нибудь мастерит.
– О, Геннадий! Заходи. Чай будешь?
– Борис Петрович, мне бы фанеру. Линолеум стелим.
– Фанера есть. Пойдём в гараж, покажу.
Гараж у него, это отдельная вселенная. Три на шесть метров, набито от пола до потолка. Фанера, доски, трубы, старые двери, мешки с цементом, банки с краской. Музей советского ремонта.
– Тебе какой толщины? – спросил он, перебирая листы. – Восьмёрка, десятка?
– Шесть или восемь. Пол выровнять.
– Что за пол?
– Деревянный. Доски рассохлись, в центре провал.
Сосед выпрямился и посмотрел на меня так, как врач смотрит на рентгеновский снимок.
– Провал, говоришь? Фанерой не обойдёшься. Нужно лаги проверить. Может, лага просела. А может, сгнила.
– Борис Петрович, мне линолеум постелить. Жена ждёт.
– Жена подождёт. А если лагу не проверишь, через год пол провалится. И будешь линолеум стелить заново. Только уже с новыми лагами.
Он помолчал.
– Я тебе так скажу, Геннадий. Женщина видит поверхность. Обои, шторы, линолеум. А мужик должен видеть каркас. Что под обоями. Что под линолеумом. Это как в семье. Она говорит: давай шторы поменяем. А ты думай: трубы не текут?
Философия ремонта от бывшего прораба. Я кивал и грузил листы. Два куска десятки, полтора на четыре метра каждый. В одиночку не утащить.
– Помогу донести, – он взял лист за край, и мы потащили.
На лестнице Борис Петрович рассказал, как в семьдесят восьмом стелил паркет в новостройке, как жена Тамара просила перестелить три раза и как он положил четвёртый вариант, который она тоже не одобрила.
– И что? – спросил я, пыхтя на повороте.
– Ничего. Пятый не стал класть. Сказал: либо этот, либо земляной. Живём с четвёртым тридцать лет.
Мы затащили фанеру в квартиру. Лариса встретила нас, оценила листы и сказала:
– Отлично! Но они большие. Надо порезать.
– Чем?
– Лобзиком.
– У нас нет лобзика.
– У Бориса Петровича есть.
Он хмыкнул, сходил к себе и принёс лобзик. Электрический, старенький, с оранжевым корпусом. А ещё рулетку, уровень и карандаш.
– Раз пошла такая пьянка, – произнёс он, – давай по-человечески сделаем.
Вот так в нашей квартире оказалось три человека, одна комната без мебели, два листа фанеры и линолеум, который по-прежнему стоял рулоном в углу. Барсик наблюдал с подоконника.
Сосед положил уровень на пол. Пузырёк уехал влево так быстро, будто там магнит.
– Уклон. Сантиметра три на два метра. Многовато.
– Фанерой выровняем? – спросила Лариса с надеждой.
– Нет. Фанерой перепад в три сантиметра не вытянешь. Нужны подкладки под лаги. Или самовыравнивающийся состав.
Жена посмотрела на меня. Я на соседа. Тот, на пол.
– Слушайте, – я выдохнул. – Давайте без состава. Суббота. Я два дня таксовал. Спина не гнётся. Положим фанеру, сверху линолеум, и будем жить.
– Криво будет, – поморщился Борис Петрович.
– Криво, но с линолеумом. А сейчас криво и без.
Инженерная совесть пострадала, но аргумент принял.
Мы начали резать. Лобзик визжал так, что кот улетел с подоконника и спрятался под ванной. Пыль столбом. Лариса открыла все окна, и в комнату ворвался ноябрьский холод, от которого мы через пятнадцать минут окоченели.
– Закрой окна!
– Тогда задохнёмся!
– Лучше задохнуться в тепле!
К полудню фанера была нарезана и уложена. Кривовато, чуть горбом в центре, но приемлемо. Борис Петрович прикрутил её саморезами, которые тоже притащил из своей сокровищницы. Я стоял рядом и подавал. Не из лени, а потому что каждый наклон отзывался в пояснице таким ударом, будто кто-то щёлкал электрошокером прямо в позвоночник.
– Гена, ты чего зелёный? – спросила жена.
– Я не зелёный. Я отдыхаю. Ты же хотела, чтобы я отдохнул.
– Не ёрничай.
Сосед закрутил последний саморез и поднялся с колен, крякнув.
– Ну вот. Основа есть. Теперь линолеум.
Мы раскатали рулон. Запах ударил сразу: резкий, химический, густой. Лариса выбирала его две недели, ездила в три магазина, привезла домой восемь образцов, раскладывала на полу, фотографировала при разном освещении, отправляла фото сестре Светлане, маме и двум подругам. Голосование было тайным. Победил «Дуб натуральный, тёплый бежевый». Выглядел он, честно говоря, как любой другой линолеум. Но стоил на триста рублей дороже.
– Ровно по центру клади, – командовала Лариса.
– Он один кусок. Куда его класть, кроме как по центру?
– Подрезать надо по краям. У стены зазор оставь, миллиметров пять.
– Откуда ты знаешь про зазор?
– Из видео. Мужик объяснял.
Опять этот мужик из видео. Я начинал его тихо ненавидеть. Его, его ровный пол, его послушный линолеум и всю его жизнь, в которой, видимо, нет жены с планами на субботу.
Резал канцелярским ножом. Руки подрагивали то ли от усталости, то ли от того, что с утра не ел ничего, кроме кофе. Жена стояла надо мной и контролировала каждый миллиметр.
– Левее. Нет, правее. Нет, как было. Ровнее, Гена!
– Лар, если будешь говорить «левее-правее» каждую секунду, я отрежу кривее, чем без подсказок.
– Я помогаю!
– Ты мешаешь. Это разные вещи.
Она обиделась и ушла на кухню. Хлопнул холодильник. Звякнула чашка. Зашумел чайник.
Борис Петрович присел рядом на корточки.
– Обиделась, – сказал тихо.
– Ага.
– Ты полегче с ней.
– Борис Петрович, я два дня в такси сидел. Приехал, хотел отлежаться. А вместо этого стелю линолеум.
– И что?
– Как «и что»? Устал я! Мне бы поспать, а не фанеру пилить!
Он помолчал, глядя на меня.
– Геннадий. Ты знаешь, почему она этот линолеум хочет?
– Потому что старый страшный.
– Нет. Потому что ей важно, чтобы дом менялся. Понимаешь? Для неё это не линолеум. Это ощущение, что жизнь не стоит на месте. Что вы двигаетесь. Не застряли.
Я молчал, водя ножом по краю. Ровно, аккуратно. Он так и сидел рядом.
– Моя Тамара тоже такая была, – продолжил негромко. – Каждые выходные что-нибудь затевала. Шторы, полки, цветы на балконе. Я злился, ругался, просил оставить в покое. А потом её не стало. Три года уже.
В комнате повисла тишина. С кухни доносилось бульканье чайника и звяканье ложечки о стенку чашки.
– И знаешь что? Я бы сейчас ей каждый день этот линолеум стелил. Хоть в каждой комнате. Хоть на потолке.
Я ничего не ответил. Подрезал угол, разгладил. Пальцы слегка дрожали, но уже не от усталости.
– Ну ладно, – Борис Петрович хлопнул себя по коленям и встал. – Давай, дорезай. Пойду я. Лобзик верни, когда закончите.
Он ушёл. Я остался сидеть на полу посреди комнаты, с ножом в руке и полосой «Дуба натурального, тёплого бежевого».
Лариса вернулась минут через десять. Принесла две чашки чая и бутерброды с колбасой на тарелке с ромашками. Эту тарелку ей подарила мама на свадьбу.
– Мир? – протянула мне чашку.
– Мир.
Мы сели прямо на фанеру и ели бутерброды. Линолеум лежал наполовину подрезанный, из окна тянуло ноябрьским сквозняком, а колбаса почему-то казалась вкуснее любого ресторанного ужина.
– Лар, – я отложил бутерброд. – Прости, что рычу. Правда устал.
– Я знаю. Прости, что не вовремя с линолеумом. Просто… мне кажется, если будем откладывать, то не сделаем никогда. Всегда найдётся причина. Устал, нет денег, не сезон. И так вся жизнь пройдёт.
Она отпила чай и добавила тихо:
– Я прихожу с работы, смотрю на эти стены, на скрипучий пол, на шкаф, который мы купили «на пару лет, а потом заменим». И это было двенадцать лет назад. Мне кажется, мы застряли. Что ничего не двигается. Что нам скоро сорок, а мы живём, как будто нам по двадцать и всё впереди. Только впереди уже не так много, как думалось.
Я молчал, потому что она была права. Мы и правда откладывали. Всё время. Линолеум. Шкаф. Отпуск. «Потом» превратилось в девять лет на одном и том же полу, двенадцать лет с одним шкафом и ни одной поездки за последние три года.
– Ладно, – встал. Спина стрельнула, но я стиснув зубы. – Давай достелем.
Лариса улыбнулась. Не той улыбкой, когда она что-то задумала. Настоящей. Тёплой, от которой у неё морщинки лучиками расходятся от уголков глаз.
Мы стелили вместе. Она придерживала край, я подрезал. Она разглаживала, я прижимал. Почти не разговаривали. Лариса тихо мурлыкала себе под нос что-то из «Земфиры», а я думал о Борисе Петровиче. О Тамаре. О шторах, полках и цветах на балконе, которые он теперь готов вешать хоть каждый день.
Барсик вылез из-под ванны и осторожно вышел в комнату. Обнюхал линолеум. Потрогал лапой. Посидел, подумал. А потом лёг ровно посередине, раскинувшись звездой, будто это его персональный коврик.
– Нравится! – засмеялась жена.
– Хоть кому-то угодили.
К четырём часам дня всё было готово. Не идеально. В одном месте чуть пузырилось, в углу у батареи шла небольшая волна. Борис Петрович наверняка покачал бы головой. Мужик из видео, возможно, расплакался бы. Но для нас, для этой квартиры, для этой субботы, получилось нормально.
Мебель затаскивали обратно вечером. Шкаф снова застрял в проёме. Пришлось снимать дверь, которую я так и не повесил после утреннего выноса. Обои с правой стороны ободрались ещё сильнее. Лариса посмотрела на стену, но промолчала. И я был ей за это благодарен.
Диван собрали, стол поставили на место. Комната выглядела по-другому. Правда по-другому. Светлее. Чище. Как будто мы не просто покрытие поменяли, а что-то ещё, чему нет точного слова, но что чувствуется сразу.
Я упал на диван. Спина горела. Руки гудели. Колени хрустели даже в горизонтальном положении. Если бы мышцы умели подавать в суд, я бы уже получил повестку.
Лариса села рядом, притянула мою голову к себе на колени и начала перебирать волосы.
– Спасибо, Гена.
– За что?
– За линолеум.
– Ты меня заставила.
– Я не заставляла. Я предложила. Ты сам согласился.
– А у меня был выбор?
Она тихо засмеялась. И я тоже. Потому что выбора, конечно, не было. Когда шестнадцать лет живёшь с человеком, учишься понимать: не всегда важно, есть выбор или нет. Важно, с кем ты его не имеешь.
В воскресенье утром я проснулся в девять. Спина болела, но тише. Терпимо. Мышцы, видимо, смирились с судьбой и решили не жаловаться.
Лариса спала. Первый раз за выходные она не подскочила на рассвете с новым планом. Я лежал и смотрел на потолок. Потолок, кстати, был в трещинах. Но думать об этом я отказывался.
Тихо встал, стараясь не скрипеть новым полом. Пошёл на кухню. Сварил кофе. Барсик пришёл, потёрся о ногу. Я налил ему молока в блюдце, хотя жена запрещает: ветеринар сказал, что взрослым котам вредно. Но Барсик смотрел так, что отказать было физически невозможно.
Сел за стол. За окном моросил дождь, мелкий, ноябрьский. Деревья во дворе облетели, остались чёрные мокрые ветки. Внизу кто-то выгуливал собаку, маленькую и лохматую, которая упиралась лапами и не хотела идти под дождём. Я её понимал.
Зазвонил телефон. Приложение такси. Заказ в трёх минутах от дома.
Палец завис над экраном.
Восемь тысяч семьсот за два дня. Минус бензин. Минус амортизация. Если посчитать честно, рублей четыреста в час. А линолеум стоил восемь тысяч. Фанеру Борис Петрович дал бесплатно, но я должен помочь ему с чем-нибудь в ответ. Саморезы. Новый канцелярский нож. Итого: чтобы «отдохнуть» в субботу, мы потратили больше, чем я заработал за два дня.
Экономика моего отдыха.
Отклонил заказ. Убрал телефон.
Потому что сосед прав. Не в деньгах дело. Жизнь состоит из таких суббот. Из шкафов, застрявших в проёмах. Из фанеры, порезанной криво. Из бутербродов с колбасой на полу посреди ремонта. Из тихого мурлыканья полузабытой песни. Из кота, развалившегося на свежем покрытии.
И из жены, которая говорит «отдохни», а имеет подразумевает «давай сделаем наш дом лучше». Потому что для неё это одно и то же. Делать что-то вместе и отдыхать от той жизни, где каждый тянет в свою сторону.
Лариса вышла на кухню. Сонная, в моей футболке, которая ей до колен. Волосы растрёпаны, на щеке розовый след от подушки.
– Кофе есть?
– Садись. Налью.
– Ты чего так рано встал?
– Не спалось.
Она села, обхватила чашку ладонями, подула на кофе. Посмотрела в окно.
– Гена.
– М?
– Ты на меня не злишься? Ну, за вчера.
Я отпил глоток и посмотрел на неё. Тридцать шесть лет. Морщинки у глаз, которых пять лет назад ещё не было. Пальцы в мелких царапинах после вчерашней уборки. Пластырь на указательном, где порезалась, когда мыла банку из-под клея.
– Нет. Не злюсь. Линолеум хороший вышел.
– Правда?
– Правда. «Дуб натуральный, тёплый бежевый». Роскошь.
Она фыркнула.
– Ты запомнил название?
– Буду видеть его в кошмарах до конца жизни.
Она бросила в меня салфеткой. Я поймал.
Потом мы пили кофе и молчали. Это молчание было лучше любых слов. За столько лет мы научились молчать вместе. Не от обиды и не от злости. А просто потому что иногда слова не нужны. Можно сидеть рядом, пить кофе и смотреть, как за окном идёт дождь, а на новом полу спит рыжий кот.
Вечером позвонила Светлана, Ларисина сестра.
– Ну что, постелили?
– Постелили, – ответила жена, включив громкую связь.
– Фотку скинь! Ой, а у нас тоже старый. Может, в следующие выходные к вам приедем? Лёшка мой поможет, а заодно и опыта наберётся.
Я посмотрел на Ларису. Она на меня.
– Свет, – сказал я в телефон. – Передай Лёшке: пусть два дня до этого потаксует. Для настроения.
Жена хлопнула меня по плечу, но смеялась. И Светлана смеялась. И где-то на заднем фоне хмыкнул Лёшка, который, судя по звуку, всё слышал.
А я сидел и думал: завтра понедельник. Обычная работа, с нормальной зарплатой и графиком. Такси, наверное, больше не буду. Восемь тысяч за два дня минус бензин, минус спина, минус суббота, минус нервы. Не та арифметика. Лучше найти подработку ближе к дому.
Но линолеум того стоил. Не «Дуб натуральный». А весь процесс целиком. То, как мы вместе двигали мебель, ругались, мирились, ели бутерброды на голом полу, слушали Бориса Петровича и его историю про Тамару. То, как Лариса призналась, что боится застрять. И то, как я вдруг понял, что она права.
Есть такие дни, которые начинаются ужасно. Не выспался, спина не гнётся, жена предлагает «отдохнуть», а ты понимаешь, что отдыхом и не пахнет. Но к вечеру, когда всё сделано и ты лежишь на диване, вымотанный в ноль, вдруг думаешь: а ведь хороший день получился.
Странный. Тяжёлый. С ободранными обоями и кривой фанерой. Но хороший.
А Барсик по-прежнему лежит на своём месте. Посередине комнаты, на «Дубе натуральном». Ему без разницы, ровный пол или нет, бежевый или серый. Главное, чтобы тепло, сухо и чтобы никто больше не включал лобзик.
В этом, пожалуй, и есть кошачья мудрость. Всё, что нужно для счастья: теплые полы и тишина. А мы, люди, придумываем себе ремонты, подработки, линолеумы. Потому что не умеем просто лечь посреди комнаты и быть довольными.
Хотя я в пятницу пробовал. Лёг на пол в коридоре, в куртке и носках. Было неплохо.
Пока жена не подняла.
Рекомендуем почитать