Вот уже два с лишним года Владимир и Людмила Берестовы жили в режиме тотальной экономии, хотя раньше, когда их единственный сын Егор был холост, они могли позволить себе раз в месяц сходить в ресторан, а по выходным выезжать на старой «Шкоде» за город на шашлыки.
Но всё изменилось, когда Егор, которому только-только стукнуло двадцать пять, привёл в дом девушку по имени Оксана, и не просто привёл, а заявил с порога, насупив свой упрямый лоб: «Мы решили жить вместе, мам, пап».
Оксана стояла чуть позади, нервно теребила край вязаного кардигана и улыбалась натянутой улыбкой, будто пыталась продать им подержанный пылесос.
Владимир тогда крякнул, почесал затылок, но Людмила, женщина мягкая и покладистая, только вздохнула: «Ну, если вы такие взрослые, то живите». И понеслось.
Сначала молодые снимали однокомнатную конуру, где батареи почти не грели, а окна выходили на мусорные контейнеры. Надо отдать им должное, Егор с Оксаной не жаловались.
Потом, через полгода такой совместной жизни, они объявили, что хотят копить на своё жильё.
Владимир с Людмилой, глядя на сына, который с утра до ночи пропадал на складе, да и Оксану, работавшую в каком-то колл-центре, пожалели и предложили жить у них, пока не накопят. Благо, двухкомнатная квартира Берестовых позволяла потесниться.
И потеснились: Владимир перетащил свои рыбацкие снасти на балкон, Людмила убрала швейную машинку в кладовку, и молодые заселились с вещами и с огромным плюшевым кроликом Оксаны.
Но тут, как это часто бывает в таких историях, вмешалась судьба в самом неподходящем виде. Нежданно-негаданно Оксана объявила за завтраком, что у них будет ребёнок.
Люда тогда поперхнулась чаем, Володя отложил бутерброд, а Егор схватился за голову и прошептал: «Ну, ты даёшь. Мы же копили, блин!»
Но деваться было некуда. Берестовы и родители Оксаны, Валентина и Григорий, которые промышляли мелкой торговлей на рынке, созвали экстренный семейный совет. Сидели на кухне, пили растворимый кофе, и Владимир, наклонившись к карте, которую Егор распечатал из интернета, тыкал пальцем в новостройки за городом: «Вот тут двушку можно взять по ипотеке. Половину первоначального взноса я, а ты, Гриша, вторую». Григорий — мужик коренастый, с привычкой чесать затылок, когда нервничает, — глянул на Валентину, та кивнула, и он сказал: «Ладно, Вова, по рукам».
Так и взяли двушку — бетонную коробку на десятом этаже, без отделки, с голыми стенами и торчащими проводами. Ремонт делали всем миром: Владимир по вечерам шпаклевал стены, Людмила клеила обои, Валентина таскала продукты, а Григорий, который когда-то работал электриком, провёл проводку и врезал розеток больше, чем нужно. Егор таскал мешки с цементом, Оксана, уже пузатая на четвёртом месяце, командовала: «Нет, не так, Владимир Петрович! Свет должен падать с левой стороны, я так хочу!» Владимир только кряхтел, но перевешивал лампу, потому что понимал — невестка беременна и вредничать ей можно. А Людмила шептала мужу на ухо: «Потерпи, Вов, родит, и пусть живут как хотят».
Ипотеку, сумму немаленькую — почти по тридцать тысяч в месяц — Владимир и Людмила платили сами. Родители Оксаны взяли на себя продукты, раз в неделю привозили сумки с макаронами, куриными окороками, крупой и сосисками. А ещё старшая дочь Валентины от первого брака подкидывала детские вещи. Так что одежды было полно, и Оксана не покупала ни распашонок, ни ползунков, только капризничала: «Мне не нравится этот оттенок голубого, я хотела мятный».
Так прошли два года. Два долгих года, когда Владимир, который работал на мебельной фабрике, отказывал себе в новой «зимней резине», а Людмила, медсестра в поликлинике, зашивала дыры на старом халате, потому что на новый не было денег. Они почти перестали ходить в гости, забыли про дни рождения, только изредка позволяли себе бутылку коньяка на Новый год. Но главное — они знали, что вот-вот, ещё немного, и Оксана выйдет на работу, Серёжка пойдёт в ясли, и Егор сможет взять ипотеку на себя. Тогда, наконец, можно будет выдохнуть, купить себе машину взамен той развалины, которая уже второй год глохла на каждом светофоре и дымила, как паровоз. Владимир даже приценивался к подержанным «китайцам». Подкопить бы полгодика, и можно ехать смотреть.
И вот звёзды сошлись. Оксана, наорала за ужином на Егора за то, что он забыл купить хлеб, но потом милостиво объявила: «Всё, я нашла работу, в торговом центре кассиром, с понедельника выхожу. Серёжку отдаем в ясли, и вы, — она посмотрела на Владимира и Людмилу, которые пришли в гости, — вы больше за ипотеку не платите».
Людмила расплакалась от облегчения, Владимир только крякнул и постучал кулаком по столу: «Ну, слава Богу, слава Богу, выкарабкались. Егор, сынок, ты теперь сам, а мы своё сделали».
Егор молча кивнул.
И только Владимир собрался просматривать объявления насчёт машины, как в субботу утром, когда он чистил рыбу на кухне, к ним прибежала Оксана с красными глазами и дрожащими губами. Она с порога выпалила: «Я опять беременна. На пятом неделе. Мы не знали, предохранялись, но вот так вышло». И заплакала не искренне, а как-то истерично.
Владимир выронил нож, Людмила осела на табурет. Потом медленно произнесла: «Оксана, деточка, мы тебя не ругаем, но вы взрослые люди, решайте сами. Но помогать, как раньше, — прости. Мы с Володей выдохлись. У нас здоровье не то, я уже год не была у врача, потому что некогда и не на что. Дадим сколько сможем, но не больше».
Оксана тут же перестала плакать, вытерла лицо рукавом и спросила язвительно: «А сколько это — сколько сможете? Тысячу? Две? У нас ипотека. Я не знаю, как рожать. У нас ни копейки».
Владимир, который терпел долго, наконец не выдержал и стукнул кулаком по столу — рыба подскочила: «Оксана, мы не обязаны! Мы помогали, надрывались. Но хватит! Мы тоже хотим жить! Нам с Людой на пенсию скоро, а мы даже машину нормальную купить не можем!»
Оксана взвизгнула обиженно и умчалась. А вечером позвонил Егор: «Мам, пап, вы бы не скандалили. Оксана нервничает, а она беременная, вы что, не понимаете? Мы как-нибудь сами. На копейки проживём, не впервой».
Вот и живите, — ответил Владимир и бросил трубку.
И Берестовы замолчали. Не то чтобы совсем перестали общаться, но помощь сократили до минимума: раз в месяц Людмила привозила пару пакетов с продуктами, но не больше.
Валентина с Григорием, узнав про второго ребёнка, всплеснули руками, и сказали: «Когда еще рожать, как не в молодости. Дети, это счастье!» — и попытались надавить на Берестовых.
Но Владимир ответил: Мы пахали два года, хватит. Ваша очередь».
И вот в это же самое время Владимир наткнулся на объявление — какой-то мужик продавал недорого «Фольксваген» с небольшим пробегом. Подумал, посоветовался с Людой, та вздохнула: «Володя, если не сейчас, то когда? Наша старая развалина глохнет посреди трассы».
Взяли в долг у соседа, отдали все накопления, которые скопили за месяцы свободы от ипотеки, и купили. Машина была, конечно, не подарок — царапины на капоте, салон ободранный, но завелась с пол-оборота и не дымила. Берестовы решили никому не рассказывать — ни Егору, ни Оксане, ни сватам, чтобы не провоцировать лишних разговоров. Ну купили и купили — своя жизнь, свои траты. Подумаешь.
Прошло время. У Оксаны уже шёл седьмой месяц, живот вырос. Ходила она грузно, с одышкой и на работу не вышла, потому что нашла отговорку: давление, угроза, врач не разрешает.
Егор таскал ящики на складе с утра до позднего вечера, потом бежал в ночную смену в круглосуточную «Пятёрочку» . Разгружал фуры, едва передвигал ноги. Денег хватало на ипотеку, на коммуналку и на еду. Оксана сидела с Серёжкой, дома бардак, стирка, готовка — всё на ней, естественно, и она каждый вечер звонила своей матери и орала в трубку: «Они, гады, ни копейки не дают! Купили себе машину, представляешь! Родители называется!» Валентина вздыхала.
И вот кульминация — солнечный воскресный день, начало сентября. Владимир и Людмила погрузили в машину три сумки: в одной — продукты, в другой — игрушки, в третьей — тёплый комбинезон для новорождённой девочки. Уже было известно, что Оксана ждет девочку. Людмила на распродаже отхватила симпатичный розовый комбинезон с зайчиками. Решили заехать без звонка — сделать сюрприз, обрадовать молодых.
Подъезжая к дому, ещё издали заметили у детской площадки молодую пару. Егор толкал перед собой коляску, в которой сидел Серёжа, а Оксана с огромным животом, стояла рядом и что-то выговаривала мужу, размахивая руками. Владимир припарковался у газона, выключил двигатель, и только они с Людмилой выбрались из машины с сумками, как Оксана подняла голову, и её лицо перекосилось. Она посмотрела на «Фольксваген», перевела взгляд на свёкра и свекровь, поставила руки на бока — точь-в-точь как её мать, когда торгуется на рынке — и процедила сквозь зубы, медленно, с расстановкой:
— Ну, конечно. Хороши родители, нечего сказать. Видят, как их собственный сын колотится, как на двух работах жилы рвёт, а сами машину купили. Не стыдно? Могли бы нам эти деньги отдать, помогли бы с коляской, с кроваткой, а вы…
Егор опустил глаза и не произнёс ни слова.
Людмила растерянно замерла с пакетами, а Владимир, который и так готовился к неприятному разговору, вдруг почувствовал, как в груди закипела животная злоба. Он молча поставил сумки на асфальт, взял у жены третью, поставил рядом, потом развернулся, сел за руль и сказал Людмиле:
— Садись, Люда. Едем.
— Но Володя… — начала было она, оглядываясь на сына, на Оксану, которая стояла скривив губы, на коляску с Серёжкой.
— Садись, я сказал! — рявкнул он. И Людмила, шмыгнув носом, полезла на пассажирское сиденье.
Егор так и не поднял головы. Оксана проводила машину взглядом, полным торжествующей злобы, и бросила вслед, уже в спину уезжающих: «Бессовестные!»
Но Владимир не услышал. Он вдавил педаль газа в пол, и «Фольксваген», пыля по дворовой дороге, вылетел на шоссе.
Всю дорогу молчали. Люда тихонько плакала, утираясь платком, а Владимир с силой сжимал руль. И только на светофоре выдохнул:
— Всё. Ты поняла, Люда? Всё. Ни копейки больше. Ни игрушки, ни макаронины. Пусть сами выкарабкиваются. И виноват тут только один человек! — Он повернул голову к жене, и глаза у него были злые. — Это Егор виноват. Не Оксана, а наш сын. Потому что он промолчал. Мужчина называется. Жена его нас унижает, а он в землю смотрит.
— А может, он просто устал, Володь? — робко предположила Людмила. — Работа, она орет…
— Пусть устаёт! Он мужик, он отец. А жене надо было рот закрыть и сказать: «Мать, отец, спасибо вам за всё, мы сами. Извините за Оксану». Но он не сказал! — Владимир стукнул ладонью по рулю. — Не сказал, понимаешь? Ну и пусть теперь живёт как хочет.
Приехали домой, молча поужинали. Людмила налила чаю, Володя включил телевизор. И тут, в половине десятого вечера, звонок. На экране мобильного высветилось: «Валя».
Владимир снял трубку и включил громкую связь.
— Володя, ты что, с ума сошёл? — затараторила Валентина, не здороваясь. — Мы в шоке. Оксане плохо, она истерит, давление подскочило. Гриша её успокаивает, а Егор сидит, как убитый. Как вы могли? Приехать, сумки бросить и уехать? Детей бросить? Как вам не стыдно, какие же вы родители после этого! Нет бы им помочь, а вы машину себе купили. Могли бы на эти деньги коляску купить, кроватку, а вы…
— Валя, — перебил Владимир громогласно. — Валя. Ты чего звонишь?
— Как чего? Вы детей без помощи бросаете!
— Валя, ты меня слышишь? Сейчас я тебе скажу кое-что, — он говорил очень медленно, почти по слогам. — Два года мы с Людой платили ипотеку. Два года вы с Гришей покупали еду и таскали вещи от старшей дочери. А потом, когда они решили второго рожать, мы сказали: всё, больше не можем. И что? Мы должны были про себя забыть? Машина наша, заработанная, вымученная, наша! Не их! И если Оксана считает, что мы обязаны всё им тащить, то она… да кто она такая?!
— Она жена твоего сына и мать твоих внуков! — взвизгнула Валентина.
— А я её свекор, а не кошелёк! — рявкнул Владимир. — И если Егор язык проглотил, не заступился за нас, не сказал ни слова — значит, нет у него ни характера, ни чувства благодарности. И вы, Валя, тоже хороши. Надо было воспитывать свою дочь, чтобы к старшим с уважением относилась!
— Володя! — задохнулась Валентина.
— Всё! — отрезал Берестов и сбросил звонок.
Людмила посмотрела на свой телефон, который засветился. Теперь Валентина звонила ей. Люда не взяла трубку. Она вспоминала о том, как они вчетвером с Григорием и Валентиной клеили обои в той новостройке, как Володя сорвал спину, таская мешки. Думала о том, что Егор даже спасибо ни разу не сказал. А теперь машина. Просто машина. И за это их поливают грязью.
На следующее утро позвонил Егор. Люда взяла трубку, но муж стоял рядом и молча слушал.
— Мам, — сказал сын сдавленным голосом, — ты бы… ты бы поговорила с Оксаной, а? Она всю ночь не спала, плакала, сказала, что уйдет от меня вместе с детьми, если вы не начнёте помогать нормально. Я не смогу один, вы же знаете. Может, вы всё-таки дадите нам какую-то сумму? Ну хоть немного.
Людмила открыла рот, но Владимир выхватил у неё телефон и сказал, чеканя каждое слово:
— Егор. Сын. Запомни раз и навсегда: мы с матерью не банк, не социальная служба и не скорая помощь. Мы твои родители и мы тебя любим. Но твоя жена пусть сначала научится говорить «спасибо» и «извините», а потом уже требует. Вы сами решили завести второго ребёнка, сами и решайте, на что его растить. И если Оксана уйдёт от тебя из-за денег, значит, это не любовь была, а расчёт. Так и знай. Всё.
— Пап, ну зачем ты так? — голос Егора дрогнул.
— Затем. Я пожить хочу немного, а не до гробовой доски пахать на детей. Извини, сынок. Но так. Пока.
Владимир отключил звонок, положил телефон на стол и посмотрел на Люду. Она поджала губы, кивнула и пошла убирать со стола, тихо, без слов.
И больше в тот день никто никому не звонил.
А на следующий день Валентина прислала в мессенджер длинное сообщение — с картинкой про «настоящих родственников», которые всегда помогают, и с горьким смайликом. Владимир прочитал, хмыкнул и удалил чат.