Телефон лежал на столе экраном вниз, но Наташа всё равно знала, что там сообщение. Она почувствовала это по тому, как Андрей кашлянул в другой комнате. Он всегда кашлял, когда не хотел говорить первым.
Она домыла чашку, поставила на полку, вытерла руки о полотенце с вышитыми ромашками. Полотенце это они покупали вместе, на рынке, пять лет назад, Андрей ещё смеялся, что ромашки слишком деревенские. А потом сам повесил его на крючок.
Она вошла в комнату.
Андрей сидел у окна с телефоном в руке. Лицо у него было напряжённым, как бывает, когда он не знает, как начать.
- Что случилось? - спросила Наташа.
- Кристина написала. У неё опять кровило немного. Они поехали в клинику.
Наташа села на диван. Кристина, дочь Андрея от первого брака, была беременна. Четвёртый месяц. Двадцать восемь лет, первая беременность, муж рядом.
- Ну и как она? - спросила Наташа ровно.
- Говорит, немного лучше. Но врачи хотят, чтобы она полежала. Постельный режим, может, на неделю.
Наташа посмотрела на него. Посмотрела так, как смотрят на человека, когда ждут. Просто ждут. Не произносят ни слова, но ждут.
- Ты чего? - спросил Андрей.
- Ничего, - сказала она. - Я просто смотрю на тебя.
- Наташ, ну что за взгляд такой.
- Андрей, у нас билеты в цирк на субботу. Мы обещали Коле.
Коля. Их общий сын. Семь лет, второй класс, рыжие вихры и веснушки, которые не сходят даже зимой. Он три недели ждал этого цирка. Нарисовал слона в тетради по рисованию и написал подпись: «Мой слон которого я увижу».
Андрей помолчал.
- Наташ, я понимаю. Но мне надо к Кристине.
- Зачем?
- Как зачем? Она одна, Дима на работе до вечера.
- Она не одна. У неё муж, мать, свекровь. И она не одна лежит, она в клинике.
- Ну вот именно. В клинике. Она в клинике, и я должен быть рядом.
Наташа встала. Прошла к окну, встала рядом с ним, но не вплотную. За окном была обычная майская улица. Тополя, скамейки, мамы с колясками.
- Ты помнишь, - сказала она тихо, - как восемь лет назад я лежала с угрозой?
Андрей повернул голову.
- При чём здесь это.
- Четвёртый месяц, - сказала она. - Точно как у Кристины сейчас. Врачи запретили мне вставать. Постельный режим. Я боялась идти даже в туалет. Помнишь?
- Помню, - сказал он.
- А ты в это время был в Турции.
Пауза.
- Наташ.
- С Колей старшим и Кристиной, - продолжала она тем же ровным голосом. Голосом, в котором не было ничего лишнего, только факты. - Ты прислал мне фотографию заката над морем. Написал: «Очень красиво, жаль тебя нет». Я лежала в тёмной квартире и боялась пошевелиться, а ты писал, что жаль меня нет.
Андрей опустил телефон на колено.
- Это было давно. Тогда была другая ситуация.
- Чем другая? - спросила Наташа.
- Ты была сильная. Ты сама говорила, что справишься.
- Я не говорила, что справлюсь, - сказала она. - Я говорила это, потому что ты уже купил билеты. Потому что ты спросил меня так, что отказ был невозможен. «Ну ты же справишься, ты же у меня крепкая». Вот что ты сказал.
Андрей встал. Прошёл к комоду, поставил телефон. Потом взял его опять.
- Слушай, мне сейчас не до того, чтобы разбирать старые истории. У Кристины угроза.
- И восемь лет назад была угроза, - сказала Наташа. - У меня.
Молчание было долгим. Не злым, не враждебным. Просто длинным.
- Ты ревнуешь к моей дочери? - спросил он наконец.
Наташа посмотрела на него внимательно. Так смотрят, когда хотят запомнить лицо. Запомнить именно вот этот момент, эту интонацию, эту формулировку.
- Нет, - сказала она. - Я не ревную. Я просто хочу понять одну вещь. Одну простую вещь. Почему тогда ты мог улететь, а сейчас не можешь отвести своего семилетнего сына в цирк.
Она вышла из комнаты. Не хлопнула дверью. Просто вышла.
***
Коля сидел на кухне и рисовал. Он всегда рисовал за кухонным столом, потому что там был хороший свет. Сейчас он рисовал что-то похожее на жирафа, хотя сам называл это «лошадь с длинной шеей».
- Мам, а жираф в цирке будет? - спросил он, не отрываясь от рисунка.
- Не знаю, малыш, - сказала Наташа. - Жирафы редко бывают в цирке.
- А слон точно будет?
- Точно будет.
Она налила воды, выпила стакан. Рука у неё была спокойной. Это было важно. Важно, что рука была спокойной.
- Пап обещал купить мне попкорн, - сказал Коля. - Большой. В ведёрке.
- Хорошо, - сказала Наташа.
- Мам, ты чего такая?
- Какая?
- Ну такая. Тихая.
- Я всегда тихая.
- Нет, - сказал Коля серьёзно. - Ты бываешь разная. Сейчас ты тихая по-другому.
Она посмотрела на него. Семь лет, а замечает. Впитывает, как губка, всё, что взрослые считают незаметным.
- Всё хорошо, - сказала она. - Рисуй.
Андрей вошёл через несколько минут. Встал в дверях кухни. На нём уже была куртка.
- Коль, привет, дружище.
- Пап, смотри, это лошадь, - сказал Коля, показывая рисунок. - Но с длинной шеей, как у жирафа. Это я придумал.
- Здорово, - сказал Андрей. Голос у него был чуть выше обычного, так бывает, когда человек уже решил что-то неприятное и теперь хочет поскорее сказать. - Коль, слушай, я должен тебе кое-что сказать. Насчёт субботы.
Коля поднял голову. Он всё понял ещё до того, как Андрей открыл рот. Это было видно по тому, как он положил карандаш.
- Пап.
- Я должен поехать к Кристине. Ей нехорошо, и мне надо побыть рядом.
- Но мы договорились про цирк.
- Я знаю. Я обязательно отведу тебя. Попозже. На следующей неделе.
Коля посмотрел на мать. Наташа смотрела в стакан с водой.
- Ты всегда так говоришь, - сказал Коля. - Потом. Попозже. На следующей неделе.
- Коля. - Голос Андрея стал строже. - Кристина заболела. Это серьёзно.
- Она взрослая, - сказал Коля. Тихо, без злобы. Просто констатировал. - У неё есть муж. А я маленький, и у меня только ты.
Наташа встала из-за стола и вышла на балкон. Закрыла за собой дверь.
Она слышала через стекло, как Андрей говорил что-то ещё. Что-то про понимание, про то, что Коля уже большой, про то, что цирк никуда не денется. Стандартный набор слов, которыми взрослые объясняют детям то, что сами до конца не понимают.
Потом хлопнула входная дверь.
Коля пришёл на балкон. Встал рядом с ней, облокотился на перила.
- Он уехал.
- Да, - сказала она.
- Ты злишься?
- Я не злюсь.
- А что ты делаешь?
Она думала об этом. Не секунду, а долго, по-настоящему. Что она делает. Что она чувствует. Как это называется.
- Я думаю, - сказала она наконец.
- О чём?
- О разных вещах, малыш.
Коля помолчал. Потом спросил:
- Мам, а Кристина тебе нравится?
- Она хорошая девочка.
- Но пап её любит больше, чем меня?
Наташа повернулась к нему. Взяла его за плечи, развернула лицом к себе.
- Нет, - сказала она твёрдо. - Нет. Папа тебя любит. Просто иногда люди делают выборы, которые причиняют другим боль, даже не понимая этого.
- Это непонятно, - сказал Коля.
- Да, - согласилась она. - Это и правда непонятно.
***
Вечером позвонила подруга Лена. Они дружили двадцать лет, с тех самых пор, как работали вместе в бухгалтерии маленькой строительной фирмы. Фирма давно закрылась, а дружба осталась.
- Ну как ты? - спросила Лена.
- Нормально.
- Наташ. Я тебя знаю двадцать лет.
Наташа усмехнулась. Легла на кровать, положила подушку под голову.
- Андрей уехал к Кристине. Кристина в клинике с угрозой.
- А, - сказала Лена. Пауза. - А вы с Колькой?
- Мы дома. Коля рисует лошадь с длинной шеей и делает вид, что всё в порядке.
- А ты?
- А я лежу и не делаю никакого вида.
- Ты напомнила ему? - спросила Лена осторожно.
Они не разговаривали об этом почти три года. Не потому что тема была закрыта, а потому что Наташа сама закрыла её. Убрала куда-то глубоко, как убирают вещи, которые жалко выбросить, но и смотреть на них не хочется.
- Напомнила, - сказала Наташа.
- И?
- И ничего. Он сказал, что это было давно. Что я была сильная. Что тогда была другая ситуация.
Лена помолчала.
- А ты ему объяснила, чем ситуация другая?
- Пыталась. Он не слышит. Лена, он физически не слышит. Не потому что не хочет, а потому что... не может. Там что-то в голове не соединяется. Кристина, это его кровь, его первенец, он за неё в огонь полезет. А я. Я. Я была его жена, которая лежала с угрозой в тёмной квартире.
- Была, - повторила Лена тихо.
- Что?
- Ты сказала «была». Не «я есть его жена». Ты сказала «была».
Наташа закрыла глаза.
- Это оговорка.
- Конечно, - согласилась Лена голосом человека, который не согласен, но не хочет давить.
- Не звони мне с психоанализом, - сказала Наташа. Но не грубо, с теплотой.
- Хорошо. Тогда просто скажи, как ты.
- Я устала, - сказала Наташа. - Просто устала. Не от него, не от Кристины, не от ситуации. От самой себя устала. От того, что я снова объясняю. Снова напоминаю. Снова жду, что он поймёт. А он не понимает. И, наверное, никогда не поймёт. Потому что он так устроен.
- И что ты будешь делать?
- Не знаю, - честно сказала Наташа. - Пока не знаю.
***
Андрей вернулся около десяти вечера. Наташа не спала. Она сидела в кресле с книгой, но не читала. Просто держала книгу, как держат что-то привычное, когда руки не знают, куда деться.
- Как Кристина? - спросила она.
- Лучше, - сказал Андрей. Снял куртку, повесил. Прошёл на кухню, налил себе воды. Вернулся. - Врачи говорят, угроза небольшая. Скорее всего, завтра домой.
- Хорошо.
Он сел на диван напротив. Посмотрел на неё.
- Ты сердишься.
- Нет.
- Наташ, ну не надо так. Я всё понимаю про цирк, я понимаю, что Колька расстроился, но что мне было делать? Она моя дочь.
- Я знаю, что она твоя дочь.
- Тогда в чём проблема?
Наташа опустила книгу на колени. Посмотрела на него долго и внимательно.
- Андрей, я скажу тебе кое-что. Скажу спокойно, без крика и без слёз. Только чтобы ты услышал.
- Говори.
- Восемь лет назад, когда я лежала с угрозой, ты улетел в Турцию с Кристиной и Колей старшим. Пять дней. Ты оставил меня одну в квартире с запретом вставать и улетел. Я не могла открыть окно, потому что боялась лишний раз встать. Я ела то, что ты успел положить в холодильник до отъезда. Я боялась каждый день. Не только за ребёнка, за Колю нашего. Я боялась, что что-то случится, а рядом никого нет. Ты присылал мне фотографии. Красивые фотографии. Море, закаты, дети смеются.
Андрей молчал.
- Я не требую, чтобы ты отмотал время назад, - продолжила она. - Это невозможно. Я не требую объяснений. Мне просто важно, чтобы ты понял одну вещь. То, что ты сделал тогда, и то, что ты делаешь сейчас. Это одно и то же. Это одна и та же история.
- Это разные истории, - сказал он.
- Почему?
- Потому что тогда ты была моя жена, и я знал, что ты справишься. Ты всегда справлялась. А Кристина, она, она другая.
Наташа очень тихо сказала:
- Как другая?
Андрей потёр лицо ладонями. Встал, снова сел.
- Ну... Кристина, она у меня с рождения. Я её растил, я с ней всё прошёл. Она для меня, ну, иначе.
- Иначе, - повторила Наташа.
- Наташ, ну ты же умный человек. Ты понимаешь, что дети от первого брака, они особенные. Там первая любовь, первые шаги, всё первое. Это не значит, что Колька хуже.
- Это значит, что он меньше, - сказала Наташа.
- Что?
- Ты его любишь меньше. Чуть меньше, но меньше. Ты сам об этом сказал однажды. Помнишь? Год назад, мы поспорили из-за Кристины и её просьбы про машину. Ты сказал: «Я просто чуть больше люблю старших детей». Ты это сказал вслух, Андрей. Своему сыну это ещё не сказал, но скажешь. Рано или поздно он поймёт сам.
Андрей смотрел на неё так, как смотрят, когда хотят возразить, но не могут найти слов. Потому что слова есть, но они не подходят.
- Я не имел в виду, - начал он.
- Именно это ты и имел в виду, - сказала Наташа. Она встала. Поставила книгу на полку. - Я не хочу сегодня больше говорить. Я лягу спать.
- Наташ.
- Спокойной ночи, Андрей.
***
Три дня после этого разговора прошли нормально. Почти нормально. Они завтракали вместе, разговаривали про Колину школу, про то, что надо записаться к зубному, про протекающий кран в ванной. Всё как обычно. Сверху.
Кристину выписали домой. Андрей съездил к ней ещё раз, отвёз продукты и какие-то витамины, которые посоветовал профессор из платной клиники. Профессора нашёл сам, записал, оплатил.
Наташа узнала об этом случайно, увидела в телефоне уведомление о списании. Сумма была немаленькой.
Она ничего не сказала.
В четверг вечером они сидели на кухне. Андрей читал что-то в телефоне. Коля уже спал. Наташа пила чай и смотрела на закат за окном. Закаты в мае бывают долгими, небо медленно меняет цвет, от жёлтого к розовому, от розового к серому.
Она думала о том вечере восемь лет назад. Тёмная квартира. Не тёмная потому что выключен свет, а тёмная потому что она не вставала лишний раз даже за шторами. Лежала и смотрела в потолок. Считала часы. Три часа до следующей таблетки. Пять часов до того, как можно будет поесть. Потом телефон звякнул. Фотография. Море, оранжевый закат, три силуэта на берегу. «Очень красиво, жаль тебя нет». Она написала в ответ смайлик. Просто смайлик, потому что больше ничего не могла написать.
- Слушай, - сказал Андрей. - Кристина просит, чтобы на следующей неделе кто-то помог ей разобраться с документами. Там страховка, обменная карта, всё нужно оформить. Дима занят, она сама боится напутать. Я, наверное, возьму выходной.
- Угу, - сказала Наташа.
- Ты не против?
- А если я против?
Андрей поднял взгляд от телефона.
- В каком смысле?
- В прямом. Если я скажу, что я против, что-то изменится?
- Ну, Наташ, она беременная, ей нужна помощь.
- Да, - сказала Наташа. - Ей нужна помощь. Как нужна помощь была мне восемь лет назад, когда ты был в Турции.
- Опять?
- Да, опять. Потому что это не прошло. Это никуда не делось. Я просто молчала об этом восемь лет, и вот оно снова здесь. Никуда не ушло.
Андрей положил телефон.
- Наташа. Слушай, давай поговорим нормально.
- Мы и говорим нормально.
- Я не понимаю, чего ты хочешь. Что мне надо было бросить Кристину в клинике? Отменить визит к профессору? Что?
- Нет, - сказала она. - Ты ничего не должен был бросать. Я просто хочу, чтобы ты понял, как это выглядит со стороны. Как это выглядит для меня. Для Коли.
- Коля понимает.
- Нет, - сказала Наташа. Твёрдо, без злобы. - Он не понимает. Он маленький мальчик, который три недели ждал цирка и нарисовал слона в тетради. И в субботу он сидел дома, потому что папа уехал к Кристине. Он не понимает, он чувствует. А чувства у детей записываются глубже, чем любые объяснения.
- Ты драматизируешь.
Это слово. Это конкретное слово. Она его знала. Она слышала его много раз. «Ты драматизируешь», «ты слишком остро воспринимаешь», «ты умеешь из ничего сделать проблему».
- Нет, - сказала она очень спокойно. - Я не драматизирую. Я описываю то, что происходит.
Андрей встал, унёс чашку в раковину. Стоял к ней спиной. Потом сказал:
- Мне кажется, ты никогда не принимала Кристину по-настоящему.
- Кристина здесь ни при чём, - сказала Наташа.
- При чём. Ты всегда ревновала к старшим детям. С самого начала. Я это чувствовал.
Наташа поставила чашку. Встала. Подошла к нему сзади. Не вплотную, остановилась в метре.
- Андрей. Я никогда не была против твоих детей. Никогда. Я готовила еду, когда они приезжали. Я покупала подарки. Я помогала Коле старшему с дипломной, помнишь? Два вечера сидели, я объясняла ему структуру. Я любила их, как можно любить чужих детей, которые стали почти своими. Но я не могу сделать вид, что не замечаю разницы. Что тогда, восемь лет назад, было можно улететь, а сейчас нельзя поехать с сыном в цирк. Это не ревность. Это арифметика.
Он обернулся.
- Какая арифметика?
- Простая, - сказала она. - Кристина на четвёртом месяце. Профессор, витамины, выходной день, страховка. Я на четвёртом месяце. Турция, закаты, фотографии. Посчитай.
Он смотрел на неё долго. Потом сказал:
- Ты никогда не простила мне тот отъезд.
- Нет, - сказала она. - Простила. Я простила это семь лет назад. Просто сейчас поняла, что прощение ничего не изменило. Ты не стал другим человеком. Ты тот же самый. И снова делаешь то же самое. Только теперь это касается не только меня.
Она пошла в спальню. Легла. Долго смотрела в потолок.
За стеной тихо капал кран в ванной. Надо было давно починить.
***
На следующий день она позвонила маме.
Маме было семьдесят два года. Она жила в другом районе, в своей квартире, держала кошку по имени Муся и смотрела сериалы. Они виделись раз в неделю, по воскресеньям. Мама умела слушать. Она вообще не давала советов, пока её не спрашивали, а если спрашивали, отвечала коротко и по делу.
- Мам, можно мы приедем к тебе? Я и Коля. На пару недель.
Пауза. Короткая.
- Конечно, - сказала мама. - Приезжайте. Комната готова.
- Ты не спросишь, почему?
- Когда нужно, сама расскажешь. Когда приедете?
- В пятницу, наверное.
- Хорошо. Я приготовлю Колины любимые котлеты.
Наташа закрыла глаза.
- Мам.
- Что, дочка?
- Спасибо.
- Да за что, - сказала мама просто.
***
В четверг вечером, когда Коля делал уроки в своей комнате, Наташа достала чемодан из антресоли. Небольшой, серый, с красной полосой. Купила его три года назад, они ездили с Андреем в Питер. Хорошая была поездка.
Она складывала вещи методично. Не торопясь, не лихорадочно. Колины футболки, её свитера. Зарядки. Книга с закладкой, до которой ещё не дошла. Колин пенал с запасными карандашами, он всегда брал пенал, когда ехали к бабушке, потому что у бабушки можно было рисовать прямо на кухонных скатертях, и бабушка не ругалась.
Андрей вошёл. Остановился в дверях.
- Ты куда?
- К маме, - сказала она. - На пару недель. Мы с Колей.
- Зачем?
- Мне надо подумать.
- О чём подумать? Наташа, что происходит?
Она аккуратно сложила свитер, положила в чемодан.
- Происходит то, что я устала говорить об одном и том же и не быть услышанной. Мне нужно время и пространство, чтобы понять, что делать дальше.
- Ты что, уходишь от меня? - спросил он. Голос стал другим. Что-то в нём сдвинулось.
- Я еду к маме. На две недели.
- А я?
- Ты остаёшься здесь. Можешь ездить к Кристине, брать выходные, ходить к профессорам. Всё как обычно.
Андрей вошёл в комнату. Сел на край кровати рядом с чемоданом.
- Наташ. Давай поговорим. По-настоящему. Я слышу тебя. Я слышу, что ты говоришь.
Она повернулась к нему. Посмотрела.
- Андрей. Ты говоришь «я слышу», но это не значит, что слышишь. Слышать, это значит понять. Изменить что-то в себе. Ты же не изменишь. Ты не умеешь. Это не упрёк, это просто так. Ты любишь Кристину и Колю старшего так, как любят детей, с которыми прошли первые годы, первые болезни, первый класс. И ты любишь нашего Колю. Но по-другому. Чуть меньше, как ты сам сказал. И я могла бы жить с этим, наверное. Если бы это не причиняло ему боль. И мне боль. Снова и снова.
- Я могу измениться, - сказал он.
Она смотрела на него. В этот момент она видела, что он говорит искренне. Что он сам верит в то, что говорит. Это было, пожалуй, самым сложным.
- Может быть, - сказала она. - Но я не знаю. И ты не знаешь. Мне нужно подумать.
Она застегнула чемодан.
***
Коля узнал об отъезде вечером. Он отреагировал не так, как она ожидала.
- К бабушке? - переспросил он. - На две недели?
- Да.
- А Муся там будет?
- Муся там всегда.
- А в школу я как?
- Отсюда недалеко, на автобусе. Я буду провожать.
Коля подумал секунду.
- А папа?
- Папа останется дома.
- Он не едет с нами?
- Нет.
Коля посмотрел на неё. Он умел смотреть вот так, прямо, без обиняков.
- Вы поссорились?
- Мы поговорили о важных вещах, - сказала она. - И нам обоим нужно немного времени.
- Это значит, вы поссорились.
- Это значит, что иногда взрослые люди не соглашаются друг с другом в важных вещах.
- И тогда один уезжает к бабушке?
- Иногда, - сказала она.
Коля снова подумал. Потом сказал:
- Ладно. Тогда я возьму карандаши.
***
У мамы было хорошо. Это было простое, немного стыдное «хорошо», потому что должно было быть плохо. Но было хорошо. Небольшая квартира на пятом этаже с видом на старые клёны. Запах маминой еды. Муся, которая сразу легла Коле на ноги и не двигалась часа три.
Мама не спрашивала ничего первые три дня. Просто кормила, делала с Колей пазлы, включала вечером свои сериалы. Наташа сидела рядом, смотрела, не следя за сюжетом, думала своё.
На четвёртый день, когда Коля уснул, мама принесла два чая и села напротив.
- Ну?
- Ну, - сказала Наташа.
- Развод?
Наташа обхватила чашку руками. Горячая, грела ладони.
- Не знаю ещё. Наверное.
- Кристина?
- Не сама Кристина. Вся история. То, что было тогда, и то, что есть сейчас.
Мама кивнула. Она знала про Турцию. Наташа рассказала ей тогда, восемь лет назад, в один из вечеров, когда стало совсем тихо в квартире. Рассказала и попросила никогда не напоминать.
- Он не изменится, - сказала мама. Не как приговор. Просто как наблюдение.
- Я знаю.
- Тогда зачем тянуть?
- Мама, - сказала Наташа. - Это не «зачем тянуть». Это. Это вся жизнь. Это семь лет вместе, это Коля, это квартира, это привычки, это. Это очень большая вещь.
- Большая, - согласилась мама. - Но ты уже знаешь ответ.
Наташа посмотрела на неё.
- Ты думаешь?
- Дочка, ты позвонила мне и попросила приехать. Ты не позвонила мне и попросила совета, как помириться. Ты позвонила и попросила место, куда уехать. Ты уже решила. Ты просто ещё не можешь себе в этом признаться.
За окном шумел клён. Может, ветер поднялся.
Наташа ничего не ответила. Они допили чай в тишине.
***
Андрей позвонил на шестой день. Наташа вышла в коридор, чтобы не будить Колю.
- Как ты?
- Нормально.
- Коля как?
- Рисует. С Мусей дружит.
- Хорошо. - Пауза. - Наташ, я думал. Много думал. Ты права насчёт цирка. Я облажался. Я позвоню Кольке и скажу ему это.
- Хорошо, - сказала она.
- И насчёт тогда. Я понимаю, что тебе было тяжело. Я не должен был уезжать.
- Да.
- Но ты тогда сама сказала, что всё нормально. Что ехать надо, дети ждут.
- Андрей, - сказала она. - Ты хочешь сказать это, чтобы я вернулась. Или ты хочешь сказать это, потому что понял?
- Что за разница?
- Большая.
Он помолчал.
- Я не знаю, - признался он наконец. - Честно, не знаю. Я хочу, чтобы ты вернулась. И я думаю, что где-то я напортачил. Но я не понимаю до конца, где именно.
- Я знаю, что ты не понимаешь, - сказала она тихо. - Это и есть ответ.
- На что ответ?
- На всё.
Она не положила трубку резко. Просто сказала, что перезвонит завтра, и нажала отбой.
***
На девятый день приехал Коля старший. Не к ней, конечно, к отцу, но Андрей сказал ему, что Наташа у мамы, и Коля старший написал сам. Он был немногословным молодым человеком двадцати шести лет, работал в айти, жил отдельно. С Наташей у него всегда были ровные, спокойные отношения. Без тепла, но и без холода.
«Наташа, я знаю, что между вами сложно. Если хочешь поговорить, я здесь».
Она написала в ответ: «Спасибо, Коля. Это важно для меня».
Не стала звонить. Не потому что не хотела, а потому что не знала, что сказать. Что говорят взрослой дочери и взрослому сыну мужа, когда понимают, что уходят?
Она не знала.
***
Развод оформили через четыре месяца после её возвращения из маминой квартиры. Она вернулась через две недели, как и обещала. Они с Андреем прожили ещё три месяца под одной крышей, тихо, без скандалов, почти вежливо. Это было, пожалуй, самое тяжёлое время. Вежливость хуже ссор. Ссора, это когда ещё не всё потеряно. Вежливость, это когда уже не за что бороться.
Первым заговорил о разводе Андрей. Однажды вечером, без предисловий, прямо за ужином.
- Я думаю, нам надо развестись.
Наташа подняла взгляд от тарелки.
- Да, - сказала она.
- Ты согласна?
- Да.
Коля в тот вечер был у друга. Это было, наверное, случайностью. Или не случайностью.
- Квартира твоя, - сказал Андрей. - Я уйду. Найду что-нибудь.
- Хорошо.
- С Колькой, я хочу видеться часто.
- Он твой сын. Конечно.
Андрей смотрел на неё. Долго. Как будто хотел найти что-то в её лице. Злость, обиду, слёзы. Что-нибудь, что было бы понятнее этого спокойствия.
- Ты вообще жалеешь? - спросил он.
- О чём?
- Ну. Обо всём. О нас.
Она подумала. По-настоящему подумала, не автоматически.
- О нас, как о людях, которые встретились и прожили вместе столько лет, жалею. Жалею, что так вышло. Не жалею о Коле. Не жалею о том, что выбрала честность вместо молчания.
- А я не заслуживал честности раньше?
- Заслуживал. Но я молчала. Это была моя ошибка тоже.
Он кивнул. Встал, убрал тарелку.
- Я всегда думал, что ты уйдёшь из-за чего-то большого, - сказал он из кухни. - Из-за измены там, или чего похожего. А тут. Цирк, Турция восемь лет назад. Это звучит.
- Как? - спросила она.
- Мелко.
Она помолчала.
- Вода разрушает камень не потому что она сильная, - сказала она. - А потому что капает постоянно.
Он ничего не ответил.
***
Коле объяснили в тот же вечер, когда он вернулся от друга. Объяснили вместе, сидели втроём на диване. Андрей говорил в основном про то, что папа и мама останутся его папой и мамой навсегда. Наташа держала его за руку.
Коля слушал. Потом спросил:
- Папа уйдёт жить отдельно?
- Да.
- А я буду к нему ездить?
- Конечно, - сказал Андрей. - Часто. Когда захочешь.
- И в цирк сходим?
- И в цирк, - сказал Андрей, и в его голосе что-то дрогнуло. Что-то живое, настоящее. - Обязательно в цирк. И попкорн в ведёрке.
Коля кивнул. Помолчал. Потом сказал:
- Ладно.
Просто «ладно». Дети иногда принимают большое с таким «ладно», что взрослым становится не по себе.
***
Через год после развода Кристина родила мальчика. Андрей был рядом, не в родзале, конечно, но в больнице, ждал. Потом прислал Наташе сообщение: «Кристина родила. Все здоровы. Назвали Матвей». Наташа ответила: «Поздравляю. Это хорошо».
Она смотрела на это сообщение долго. Смотрела и думала о том, что ни к чему не чувствует злости. К Кристине не чувствует. К маленькому Матвею уж тем более. Даже к Андрею не чувствует злости. Есть что-то другое. Усталость, которая начала проходить. Медленно, неровно, но проходить.
Коля узнал о племяннике утром. Отреагировал по-своему.
- У меня теперь есть племянник? - уточнил он.
- Что-то вроде того, - сказала Наташа.
- Значит, я дядя?
- В каком-то смысле да.
- Это интересно, - сказал Коля. И пошёл есть кашу.
***
Андрей так и не понял до конца, что именно разрушило их брак. Наташа знала это. Иногда они разговаривали при передаче Коли, и по тому, как он смотрел на неё, по тому, что он иногда говорил, было видно. Он думал, что проблема в её обидчивости. В её неумении принять, что у него есть старшие дети, которые ему дороги по-особому. В её «эгоизме», как он, наверное, это называл наедине с собой.
Однажды он так и сказал, когда они разговорились немного дольше обычного, стояли у подъезда, Коля уже ушёл наверх.
- Мне жаль, что ты не смогла принять мою любовь к старшим детям.
Наташа посмотрела на него.
- Я приняла, - сказала она. - Я не приняла того, что твоя любовь к ним означала меньшую заботу обо мне. И о Коле.
- Это не так.
- Ладно, - сказала она.
Не «ты не прав». Не «послушай». Просто «ладно». Как Коля тогда, на диване.
Она вошла в подъезд.
***
Была середина октября, когда Наташа зашла к маме без предупреждения. Просто так, с булочками из пекарни на углу. Мама открыла дверь, увидела, обрадовалась. Муся выбежала в коридор, потёрлась об ноги.
Они сидели на кухне, пили чай. За окном падали листья с клёна, жёлтые, с коричневыми краями.
- Как ты? - спросила мама.
- Хорошо, - сказала Наташа. И это было правдой. Не полной правдой, потому что одиночество никуда не делось, и усталость никуда не делась, и Колины глаза по вечерам, когда он скучал по отцу, это тоже было здесь. Но что-то другое тоже было. Что-то тихое и устойчивое, чего давно не было.
- Просто хорошо или по-настоящему хорошо? - уточнила мама.
- По-настоящему, - сказала Наташа. - Наверное, впервые за долгое время.
Мама кивнула. Налила ещё чаю.
- Коля сегодня спросил меня, почему у некоторых детей бывает, что папа живёт отдельно, - сказала Наташа. - Я объяснила, как умела. Он подумал и спросил: «А папа знает, что мы не обиделись?»
- И что ты ответила?
- Я сказала: «Знает». Не знаю, правда ли это. Но пусть.
Мама улыбнулась.
- Правильно.
Листья падали. Муся запрыгнула на подоконник и смотрела на них с важным видом. Чай был горячим и немного сладким. За стеной у соседей что-то тихо играло, кажется, радио.
Наташа обхватила чашку ладонями. Так же, как тогда, в эту ночь у мамы, когда только приехала. Но руки были другими. Не напряжёнными. Просто тёплыми.
Она думала о Коле. О том, как он вчера показал ей новый рисунок. «Это наша семья», написал он внизу. На рисунке были три фигуры: большая женщина, маленький мальчик и кошка. Папы на рисунке не было. Она не стала спрашивать почему.
Может, он нарисует его в следующий раз. Может, нет. Дети знают, что рисовать, лучше, чем взрослые думают.
Она сделала глоток чая.
За окном упал ещё один лист, медленно, по дуге, и лёг на карниз рядом с Мусей. Кошка понюхала его и отвернулась.