Памяти Леонида Володарского, который научил нас слышать свободу
Пролог. Шипение плёнки
Время — удивительная субстанция. Мы привыкли мерить его годами, днями, секундами, отбиваемыми атомными часами. Но есть и другая мера — высота звука, тембр, интонация. Тот, кто застал перелом эпох на рубеже восьмидесятых и девяностых, поймет меня без лишних слов.
Для нас существовал особый камертон.
Он звучал не из телевизора, где всё было чинно, благородно и ужасно скучно. Он звучал из видеомагнитофона — чудовищного агрегата с кнопками, которые хотелось нажимать с благоговением. Он пробивался сквозь помехи эфира, сквозь запах перегретых микросхем и дым дешевых сигарет в видеосалоне.
«Двадцатый Век Фокс представляет...»
Мы не знали тогда, кто такой этот «Фокс». Мы просто падали в кресла и замирали. Потому что сейчас, едва шевеля губами и иногда спотыкаясь на полуслове, чтобы тут же поправить себя коротким хмыканьем, начнет говорить Он.
Медленно, с сильным и низким тембром, как будто разговаривая сквозь толщу подушки — или сквозь толщу запретов, — Леонид Володарский открывал нам дверь. Ту самую, за которой не было «Правды» и политинформаций. Там бегал Арнольд Шварценеггер, там стрелял Сталлоне, а Эдди Мерфи нес околесицу так быстро, что переводчик иногда сбивался, но это казалось верхом аутентичности.
Мы выросли на его голосе. И как же обидно — и грустно — было слышать от него самого однажды фразу, которую я запомнил навсегда: «Жалко, что вы росли с моим голосом. Жалко, что вы не росли с русской классикой» .
В этой фразе — весь Володарский. Без пафоса, без желания примазаться к чужой славе. Только честность, только хриплая боль человека, который видел слишком много, чтобы свято верить в дешевые игрушки.
Рождение тембра. Патриаршие пруды и острый пенал
Чтобы понять тембр, нужно разобрать голос до кости. И здесь, как это ни цинично, биография Володарского начинается с травмы. Точнее, с двух травм.
Родился он в Москве, в интеллигентнейшей семье. Папа — преподаватель английского, мама — немецкого . Это была «золотая» интеллигенция, та самая, которая жила в центре, у Патриарших прудов, и могла дать ребенку всё, кроме, пожалуй, беззаботного счастья. В 50-е годы мальчишка во дворе должен был уметь постоять за себя. И Леонид умел. Брал перьевую ручку и втыкал в щеку обидчика, отвинчивал крышку от парты, чтобы осадить зарвавшегося .
В четырнадцать лет, в мальчишеской драке, он сломал нос. Потом, уже почти взрослым, его сбила машина — еще один перелом . Последствия этих драк и аварий навсегда изменили голос. Связки остались целы, но резонатор сломался. Голос получил ту самую, легендарную «прищепку».
Конечно, никакой прищепки не было. Это народная фантазия, родившаяся в 90-е: дескать, чтобы КГБ не опознал, надевал на нос бельевую прищепку, искажая дикцию . Сам Леонид Вениаминович эту легенду ненавидел. Он хмурился и отрезал: «Лицо у меня такое. И нос сломан». Но для нас, зрителей, эта легенда была прекрасна. В ней была романтика подполья, конспирации, борьбы с системой. По сути, так оно и было. Голос Володарского был диверсантом в тылу «советского образа жизни».
Отец, Вениамин Иосифович, был строг. Он не пускал сына гулять, пока тот не выучит английский . Но умело использовал систему пряников: если выучишь язык — получишь доступ к настоящим приключениям. К Агате Кристи. К Джеймсу Бонду. К тем книгам, которые обычный советский школьник мог только мечтать увидеть на полках спецхранов . И Леонид «заболел» словом. Он поступил в институт имени Мориса Тореза, стал переводчиком-синхронистом.
Работа на обломках империи
Одна из моих любимых деталей его биографии — работа на кинофестивалях. Карьера его началась не с пиратства, а с высокой культуры. Он, студент, ехал на электричке за город, в Госфильмофонд, чтобы переводить классику для студентов-киноведов с экрана на лету, без текста . Это была суровая школа.
Но настоящая жизнь настигла его в конце семидесятых. Советский Союз, огромная страна, устал от голубых экранов с новостями о надоях. Люди жаждали зрелищ. На рынках, в подпольных цехах вертелись бобины и кассеты VHS. На них были «Терминатор», «Рэмбо: Первая кровь», «Звездные войны» .
И здесь на авансцену вышел Володарский.
В его манере перевода был не просто профессионализм. В ней было время. Он переводил синхронно, с первого раза. Он не писал текст заранее. Он садился, смотрел на бегущую картинку и говорил . Именно поэтому в его переводах так много магии «здесь и сейчас». Когда он поправлял сам себя: «...Кто ты такой? Простите, добрый вечер...» — это была не ошибка режиссуры. Это была жизнь. Момент, когда переводчик задумался, подобрал слово и продолжил.
Семь фильмов в день! Шестнадцать часов не отрываясь от микрофона . За каждый фильм он получал 25 рублей . Хорошие деньги по тем временам, позволявшие купить дефицитный телевизор, но — о, ирония! — не те баснословные капиталы, которые, наверное, сейчас приписывают «королям пиратских копий».
Он знал свои границы. И я испытываю к нему огромное уважение за его принципиальность: он отказался переводить порнографию . Потому что это было против закона, да, но в первую очередь — против его внутреннего этического кода. Он не делал антисоветских фильмов. Он не боролся с властью лозунгами. Он боролся за свободу иначе — он давал людям выбор. Выбор между скукой и приключением, между коровой и «Хищником».
Словарь поколения: «Твою мать» и «Срань господня»
Володарский был великим стилистом. Нет, не в смысле Тургенева. В смысле переводчика боевиков.
Вспомните, как звучал английский мат в его исполнении. «Fuck you!» превращалось в «Твою мать!», произнесенное с особым, володарским придыханием: «Двою бадь» . Это было узнаваемо, как отпечаток пальца. В этом не было пошлости. Была энергия.
Или его коронное: «Срань господня!» . Фраза, которая идеально ложилась на фактуру восьмидесятых: грязные городские джунгли, кожаные куртки, перестрелки. Это был не мат ради мата. Это был эмоциональный маркер. Володарский стеснялся материться, он считал, что в девяноста девяти случаях из ста можно обойтись литературными оборотами, но когда эмоциональный накал сцены требовал разрядки — он давал её .
Сейчас, пересматривая старые копии фильмов, мы смеемся над его ошибками в именах. Сильвестр Сталлоун превращался в «Сталлоуна», а Жан-Клод Ван Дамм — в «Ван Дамме» . Это была не безграмотность. Это была отсебятина человека, который не видел письменных титров, который полагался только на слух и интуицию. Сегодня ровный, стерильный перевод, выверенный до буквы, не имеет души. А у Володарского душа была. Хриплая, с перебитым носом, но искренняя.
Человек вне прищепки
Если бы вы встретили Володарского на улице в двухтысячных, в двухтысячных десятых, вы бы не поняли, кто это. Потому что телевидение быстро выкинуло «однодневных героев» видеосалонов на свалку истории. Но Володарский остался. Он работал на радио, писал детективы (кстати, он первым в СССР перевел Стивена Кинга, еще в 1981-м!) .
Он был, как это часто бывает с настоящими талантами, неудобным. Злым на глупость. Он ругал современных переводчиков, которые сдают «первобытный ужас» . Он с презрением отзывался о снобах, которые лезут не в свое дело. Он не переносил, когда его сравнивали с Левитаном («Это несравнимо»), и требовал уважения к фактам .
И при этом он был бесконечно одинок. Без жены, без детей, с огромной коллекцией книг и пластинок . Его семьей были его коты, его мысли и его работа. «Жизнь я посвятил прежде всего себе, родителям и друзьям», — говорил он . В этом нет трагедии. В этом есть высшая степень честности перед самим собой. Он не играл в семьянина, потому что жил работой.
Я часто думаю о том, что чувствовал этот человек, сидя в тишине своей квартиры, когда за окном гремели лихие девяностые, а в наушниках у него звучали его же переводы, сделанные десять лет назад. Наверное, он чувствовал усталость. Но не сдавался.
Даже когда в 2023 году, за несколько дней до смерти, его положили в больницу с пневмонией, он, наверное, думал о каком-нибудь новом сценарии, о радиопередаче, которую он вел на «Говорит Москва» . Сердце, изношенное бесконечным марафоном «семь фильмов в день», остановилось 7 августа .
Эпилог. Кода
Я не буду прощаться с Леонидом Вениаминовичем печально. Потому что его смерть — это не исчезновение. Это переход голоса в вечное эфирное вещание.
Где-то там, на небесных частотах, если Господь Бог — справедливый ценитель кино, он наверняка попросит Леонида Вениаминовича озвучить пару фильмов для ангелов. Наверняка там есть отличный архив с Серджо Леоне и Сталлоне.
А здесь, на земле, остались мы — миллионы тех, кто не знал английского в пять лет, но знал интонацию. Мы — поколение, которое услышало «Двадцатый Век Фокс» гнусавым басом и побежало менять мир. Мы разобрали бетонные стены. Мы поняли, что мир большой, разный и очень смешной.
Спасибо тебе, Леня. За то, что не боялся быть смешным. За то, что не лез в «классики», но стал классиком андеграунда. За то, что твоя хрипота стала саундтреком нашего взросления.
Знаешь, в чем фокус? Ты говорил, что жалко нас, выросших на твоих переводах. Но ты ошибался. Твои переводы научили нас искать смысл там, где его нет на поверхности. Научили слышать за шумом и треском настоящую жизнь.
Держи микрофон. Запись пошла. Время пошло.
***