Когда мама слегла, моя сестра Лариса сказала:
— Оль, ты же рядом живёшь. Тебе проще.
Эта фраза потом стала главной в нашей семье.
Мне проще было ездить к маме после работы.
Мне проще было покупать лекарства.
Мне проще было сидеть в очередях в поликлинике.
Мне проще было вызывать скорую ночью.
Мне проще было менять постель, мыть полы, готовить каши и слушать, как мама плачет от боли.
А Ларисе было “далеко”.
Она жила в другом районе города. Не в другой стране, не в тайге, не на острове. Просто сорок минут на машине.
Но у неё всегда находились причины.
— У меня дети.
У меня тоже был сын.
— У меня работа.
Я тоже работала.
— У меня давление.
У меня оно тоже начало скакать через полгода такого режима.
Мама болела тяжело. Сначала ходила с палочкой, потом с ходунками, потом уже почти не вставала. Врачи говорили осторожно, но понятно: назад прежней она не станет.
Я не геройствовала. Я просто делала то, что нужно.
Каждое утро перед работой забегала к ней. Проверяла таблетки, оставляла еду, мыла посуду. После работы снова шла к ней. Иногда оставалась ночевать, если ей было плохо.
Лариса звонила маме по воскресеньям.
— Мамочка, как ты?
Мама отвечала:
— Ничего, Ларочка. Оля вот приходила.
— Ну хорошо, что Оля рядом.
Вот опять.
Рядом.
Будто это не выбор, не труд, не бессонные ночи. Будто меня просто поставили рядом с маминой квартирой, как тумбочку.
Однажды я позвонила сестре и попросила:
— Ларис, мне надо на обследование. Посиди с мамой один день.
Она вздохнула:
— Ой, Оль, именно завтра не могу. У Кирилла тренировка.
— Тогда послезавтра?
— Послезавтра у меня отчёт.
— Лариса, мне самой к врачу надо.
Она раздражённо сказала:
— Ну найми сиделку на день.
— За чей счёт?
— Ну ты же всё равно там всё контролируешь.
Я тогда впервые положила трубку, не попрощавшись.
Сиделку я действительно наняла. Потом ещё раз. Потом ещё. Потому что физически уже не выдерживала.
Платила я.
Лариса иногда переводила по две-три тысячи и писала:
“На маму”.
А лекарства стоили по десять. Памперсы — ещё больше. Платные анализы, такси до врача, специальные мази, питание.
Я всё записывала в тетрадь. Не для суда, не для скандала. Просто чтобы понимать, куда уходят деньги.
Мама умерла зимой.
Тихо. Ночью.
Я была рядом.
Лариса приехала утром. Плакала громко, уткнувшись в мамину подушку.
— Мамочка моя, как же я теперь…
Я стояла в коридоре и чувствовала не злость даже. Пустоту.
Похороны организовывала я. Документы, морг, место, поминки. Лариса помогла выбрать венок. Потом сказала:
— Ты скажи, сколько с меня.
Я сказала сумму.
Она поморщилась:
— Ого. А нельзя было дешевле?
Я промолчала.
После сорокового дня мы пошли к нотариусу.
Мамина квартира была в равных долях нам с Ларисой. Завещания не было. Значит — пополам.
Я это знала. И не спорила.
Но когда мы вышли от нотариуса, Лариса вдруг сказала:
— Оль, надо будет квартиру продавать.
Я остановилась.
— Почему?
— Ну как почему? Мне нужны деньги.
— Лариса, я в этой квартире три года почти жила. Я за мамой ухаживала. Мне тяжело сейчас это всё продавать сразу.
Сестра посмотрела на меня с удивлением:
— А при чём тут это? Квартира же не твоя.
— Я не говорю, что моя.
— Ну вот. Значит, продаём и делим.
Я сказала:
— Давай хотя бы подождём пару месяцев.
Она нахмурилась:
— Оля, мне не до твоих сантиментов. У нас ипотека.
Вот тогда у меня внутри что-то щёлкнуло.
Её ипотека была важна.
Её дети были важны.
Её отчёты были важны.
Её тренировки были важны.
А моя жизнь последние три года — нет.
Я спокойно сказала:
— Хорошо. Но прежде чем продавать, мы посчитаем расходы на маму.
Лариса резко повернулась:
— Какие ещё расходы?
— Лекарства, сиделки, обследования, похороны.
— Ты что, с меня деньги требовать собралась?
— Я собираюсь показать тебе, что “пополам” — это не только квартира.
Она вспыхнула:
— Я не просила тебя всё это покупать!
Эта фраза была хуже пощёчины.
— То есть мама могла лежать без лекарств?
— Не перекручивай.
— А как иначе понимать?
— Ты сама взяла на себя эту роль.
Я посмотрела на сестру и вдруг поняла: она действительно так считает.
Не “спасибо, что ты была рядом”.
Не “прости, что я не помогала”.
А “ты сама”.
Я достала тетрадь. Там были записи за три года. Не всё, конечно. Но многое.
Лариса листала страницы и бледнела.
— Тут почти миллион.
— Да.
— Но это же не значит, что я должна половину.
— А квартира почему-то значит, что ты должна половину получить.
Она замолчала.
Через неделю она прислала сообщение:
“Я не хочу ругаться. Давай продадим квартиру, а тебе из моей доли я отдам часть за расходы”.
Часть.
Не половину. Не честно. Часть.
Я согласилась не сразу. Потом поняла: судиться, доказывать, вытаскивать чеки, переживать всё заново — у меня просто нет сил.
Мы продали квартиру. Лариса получила свою долю. Мне перевела сумму, которую сама назвала “компенсацией”.
Меньше, чем должна была бы. Но больше, чем я ожидала от неё после всех разговоров.
Сейчас мы почти не общаемся.
Иногда она пишет на праздники:
“Оля, всё равно мы сёстры”.
Да, сёстры.
Только сестринство проверяется не у нотариуса. Оно проверяется у постели больной матери, в аптеке ночью, в очереди к врачу, в тот момент, когда одному человеку “далеко”, а другому почему-то “проще”.
И знаете, что я поняла?
Самая тяжёлая часть ухода за больным родителем — не физическая.
Не памперсы, не лекарства, не бессонные ночи.
Самое тяжёлое — когда после всего этого кто-то приходит и говорит:
— Теперь делим поровну.
А вы как считаете: наследство должно делиться поровну, если ухаживал за родителем только один ребёнок?