Мы Карасик с Кнопой — два радостных хвоста, расскажем вам, друзья, чудо-чудеса!
Но стоило зверям остановиться, как страх, который гнал их вперед, вдруг стал еще хуже. Пока лапы бежали, пока ветки били по морде, пока сердце колотилось в одном рваном ритме с паникой, в голове не было места ни для чего, кроме движения. А теперь движение кончилось. И стало видно, куда их занесло.
Место было дурное.
Слишком тихое. Слишком вязкое. Слишком чужое.
Зеленоватый туман стелился низко над землей, медленно полз между корней, завивался вокруг сухих стволов, будто не воздух был тут, а чье-то длинное ядовитое дыхание. Под лапами хлюпала темная сырая почва. Мох, которым были обтянуты камни, местами отливал болезненной серизной. А вокруг, среди узловатых корней и сгнивших пней, росли высокие красные мухоморы. Не маленькие, не лесные, не безобидные. Нет. Эти стояли почти по колено Копатычу, с мясистыми ножками, с тяжелыми кроваво-красными шляпками в белых язвенных пятнах. Некоторые были раскрывшимися, как зонты над могилой. Некоторые треснули по краям, и из трещин сочилась мутная влага.
Пятнашка отступила на шаг и едва не задела один такой гриб хвостом.
— Не трогай! — резко шепнула Мур-Мурка.
Пятнашка дернулась так, будто ее ударили.
Где-то далеко, вверху, протяжно ухнула сова. Раз. Потом еще раз. Необычно медленно. Не как обычная ночная птица, а будто кто-то большой и терпеливый отмечал их присутствие. За первой ухой не последовало ответа. Ни птицы, ни ветра. Только это глухое, вязкое "у-ух", утонувшее в тумане.
Копатыч медленно повернулся кругом, пытаясь хоть за что-то зацепиться взглядом. Но все вокруг выглядело одинаково неправильно. Сухие деревья, черные кусты, кривые корни, серо-зеленый полумрак. Ни тропы, ни расколотого камня, ни малейшего признака того места, откуда они сорвались в бег.
— Ну вот, — глухо сказал он. — Добежали.
Пятнашка шумно сглотнула.
— Я... я не хотела... я не специально...
— Не специально? — Копатыч резко обернулся к ней. — А кто рванул первым, как ошпаренный?
— Я? — Пятнашка вскинулась, и голос ее сразу задрожал. — А ты сам что сделал? Ты вообще понесся вперед, будто за тобой сам Мышиный король бежал!
— Потому что кто-то начал визжать над ухом!
— Потому что там кричали! И ты тоже испугался!
— Конечно испугался! А ты нет, что ли?
Они говорили уже не шепотом. Не громко, но нервно, рвано, со злостью, которая рождалась не от обиды даже, а от беспомощности. Мур-Мурка видела это сразу. Видела, как страх ищет, в кого вцепиться. Как он начинает разрывать не лес, а их самих.
Пятнашка уже почти плакала.
— Я сказала, что не специально! Я вообще не понимаю, где мы! Мне страшно!
— Мне тоже страшно! — рявкнул Копатыч. — Только от этого дорога сама не появится!
— Стоп, — резко сказала Мур-Мурка.
Они оба осеклись.
Голос у нее был не громкий, но твердый. Такой, что даже сова наверху будто замолчала, прислушиваясь.
Мур-Мурка медленно оглядела обоих.
— Хватит. Мы и так уже все испортили. Если еще начнем грызться между собой, то точно пропадем.
Копатыч отвел взгляд.
Пятнашка вытерла нос лапкой и опустила голову.
Несколько секунд никто не говорил. Только туман лениво полз между мухоморами. Только где-то слева еле слышно капала вода. Да еще одна тонкая, почти незаметная паутинка дрожала между двумя мертвыми ветками, будто натянутая прямо поперек чужой, дурной тишины.
— Нужно подумать, — сказала Мур-Мурка уже спокойнее. — Не метаться. Не бежать. Подумать.
— О чем? — глухо спросил Копатыч. — Мы даже не знаем, откуда пришли.
— Значит, надо вспомнить.
Они начали оглядываться внимательнее в поиске хоть чего-нибудь: сломанной ветки, следов на земле, примятой травы, камня знакомой формы, кусочка той самой едва заметной тропы. Но чем дольше смотрели, тем хуже становилось. Земля была сырой и рыхлой, а поверх нее уже легла мутная пленка тумана. Следов почти не читалось. Ветки торчали отовсюду одинаково. Корни сплетались так плотно, что невозможно было понять, где кончается одно дерево и начинается другое.
Копатыч присел на корточки и попробовал разгрести лапой черную листву.
— Может, мы хоть направление солнца поймем?
Пятнашка подняла голову вверх.
Неба почти не было видно. Только грязно-серый просвет между переплетенными ветвями, и тот уже затягивало густым полумраком, хотя день еще не кончился.
— Здесь даже солнце потерялось, — прошептала она.
Мур-Мурка медленно повернулась влево. Потом вправо.
— Громобой сказал, что за пределами тропы лес уже не лес, а ловушка...
— Давайте вспоминать точно, после камня мы шли прямо. Потом крик был слева.
— Значит, мы побежали вправо? — неуверенно спросила Пятнашка.
— Или вперед. Или вообще наискось, — мрачно ответил Копатыч. — Когда бежишь от такого крика, уже не разбираешь.
И это было хуже всего.
Не было даже уверенности, в какую сторону они сорвались. Все смешалось в один страх, в один рывок, в один темный лесной кошмар.
Пятнашка обхватила себя лапами за плечи.
— Может, попробовать вернуться туда, откуда бежали?
— Куда именно? — тихо спросила Мур-Мурка.
Пятнашка открыла рот и тут же закрыла его снова.
Ответа не было.
Некоторое время они просто стояли, тяжело дыша, оглядываясь, прислушиваясь к этой жуткой чаще, которая будто с каждой минутой становилась плотнее. Даже мухоморы вокруг казались какими-то настороженными. Их красные шляпки торчали из тумана, как немые знаки на дороге в дурное место. А где-то совсем далеко опять ухнула сова. И на этот раз звук был таким, будто она смеялась.
Копатыч стиснул зубы.
— Если будем стоять, вообще окаменеем тут.
— А если пойдем не туда, заберемся еще глубже, — ответила Мур-Мурка.
— А если уже забрались? — дрожащим голосом сказала Пятнашка.
После этого все замолчали.
Потому что эта мысль и без того сидела у каждого в голове.
Они были в полном тупике.
Без тропы. Без ориентира. Без ясного неба. Без уверенности, где право, где лево, где назад, а где еще глубже вперед. Даже страх уже не подсказывал, что делать. Он просто стоял рядом, как четвертый спутник.
————
Мур-Мурка и волшебный ошейник. Часть 150
— Мы Карасик с Кнопой — два радостных хвоста, расскажем вам, друзья, чудо-чудеса!
Иногда самая страшная беда не в том, что кругом тьма. И даже не в том, что ты заблудился. Самая страшная беда начинается тогда, когда стоишь посреди гиблой чащи, понимаешь, что надо что-то делать, а что именно, не знает уже ни сердце, ни разум.
Трое зверей так и стояли среди красных мухоморов и стелющегося зеленоватого тумана, будто сама чаща нарочно замкнулась вокруг них кольцом. Воздух здесь был вязкий. Тяжелый. Сырой. Он словно не входил в грудь до конца. Деревья стояли так тесно, что между их стволами не виднелось ничего, кроме новых стволов, еще более черных, еще более искривленных. Где-то наверху еле слышно скрипела старая ветка. И от этого скрипа казалось, будто кто-то невидимый медленно качается над ними, слушает и ждет.
Нужно было решать.
Немедленно.
Но как?
Вернуться назад они не могли, потому что уже не знали, где именно находится это «назад». Идти вперед тоже было страшно, потому что впереди могла быть еще более глухая западня. Стоять на месте значило только одно: дать лесу окончательно сомкнуться вокруг.
Мур-Мурка медленно посмотрела сначала на Копатыча, потом на Пятнашку. Оба выглядели так, будто еще немного, и страх начнет снова тянуть их в разные стороны. Копатыч тяжело дышал и мрачно водил глазами по чаще. Пятнашка едва держалась. Уши прижаты, лапки дрожат, хвост почти прилип к боку.
И вдруг Мур-Мурка машинально поднялась на задние лапы.
Она вытянула шею. Повела мордочкой влево. Потом вправо. Потом вдруг замерла и начала принюхиваться.
— Что? — шепнул Копатыч.
Мур-Мурка не ответила сразу.
В воздухе и правда был какой-то новый запах. Сначала он показался ей совсем слабым, почти неуловимым. Не травяным. Не грибным. Не болотным. И не звериным. Он был странный. Манящий и настораживающий одновременно. В нем будто смешались прелая листва, старый мед, влажная кора и что-то еще, от чего по спине шел холодок, как будто жаренное на костре мясо. Этот запах не обещал безопасности. Но он словно звал. Тонко. Осторожно. Как будто кто-то в глубине чащи оставил едва заметную нить, и только очень внимательный мог ее уловить.
— Вы тоже чувствуете? — тихо спросила Мур-Мурка.
Пятнашка тут же подняла нос.
Несколько секунд она сопела, морщилась, ловила воздух.
— Да... — прошептала она. — Чуть-чуть. Очень слабо. Как будто... как будто что-то сладковатое. Или горьковатое?
Копатыч тоже втянул воздух поглубже. Потом еще раз. Поморщился.
— Ничего не чую, — буркнул он. — У меня после той вони у мухоморов нос будто деревяшкой стал.
Мур-Мурка еще раз принюхалась. Запах держался. Не сильный. Но устойчивый, как будто тонким шлейфом со стороны. Он тянулся куда-то вправо, между двумя кривыми стволами, за которыми туман лежал особенно густо.
— Это хоть что-то, — сказала она.
— Или ловушка, — сразу ответил Копатыч.
— Все тут может быть ловушкой, —шепнула Пятнашка. — Но у нас больше ничего нет.
И это было правдой.
Они переглянулись. Страшно. Молча. Понимая, что решение плохое. Но отсутствие решения было еще хуже.
— Идем на запах, — сказала Мур-Мурка.
Копатыч глухо выдохнул.
— Ладно. Только тихо. И близко друг к другу.
Они двинулись. Очень медленно. Почти на цыпочках.
Мур-Мурка снова пошла первой, вытянув мордочку вперед и время от времени останавливаясь, чтобы проверить, не потерялся ли этот странный след в сыром воздухе. Пятнашка держалась почти вплотную к ней. Копатыч замыкал цепочку и то и дело оглядывался назад, хотя сам же помнил слова Громобоя о том, как опасно оборачиваться. Но совсем не смотреть за спину он не мог. Слишком плотной была эта тишина. Слишком мертвой.
Чаща становилась еще страннее.
Красные мухоморы остались позади. Теперь по обе стороны пути начали попадаться другие грибы. Бледные, вытянутые, словно восковые свечи, торчащие из земли кривыми кучками. Потом появились толстые сизые шляпки с прозрачными каплями на краях, будто они потели холодным потом. А чуть дальше Копатыч едва не ткнулся носом в огромный желто-коричневый гриб, мясистый, с треснувшей шляпой и запахом неожиданно сытным, жареным, почти домашним.
Он даже остановился.
— Хм. А этот вроде ничего...
И уже потянулся лапой.
— Не смей! — так резко шепнула Пятнашка, что Копатыч вздрогнул.
— Да я только посмотреть хотел.
— Конечно, посмотреть, а потом сжевать, — пробормотала она, но в голосе ее впервые за долгое время мелькнула живая нотка. Да, Копатыч действительно был обжорой и ничего не мог с собой поделать.
А вокруг ни птиц, ни шороха мелких лап в траве, ни треска дятла, ни даже комара. Лес будто вымер.
Только иногда над головой, между узкими полосками серого неба, медленно проплывали какие-то тени. Не птицы. Не облака. А что именно, звери старались не разглядывать.
Запах становился чуть заметнее.
Теперь в нем явственнее проступала какая-то терпкая, горьковатая сладость. Костер? От этого запаха хотелось идти дальше. И в то же время хотелось развернуться и бежать.
Туман здесь уже не лежал по земле ровным слоем. Он поднимался клочьями. Иногда завивался у самых морд.
Мур-Мурка снова остановилась и подняла нос, пытаясь уловить, не свернул ли запах в сторону, когда сзади и немного сбоку вдруг раздался хриплый старческий голос:
— Куда путь держите?..
————-
Мур-Мурка и волшебный ошейник. Часть 151
— Мы Карасик с Кнопой — два радостных хвоста, расскажем вам, друзья, чудо-чудеса!
В гиблой чаще любой голос, который вдруг раздается у тебя за спиной, сначала кажется не голосом вовсе, а бедой, наконец-то нашедшей тебя по следу.
Трое зверей вздрогнули так резко, будто под лапами у них хрустнул лед.
Копатыч мгновенно развернулся, заслонив собой Пятнашку. Мур-Мурка отшатнулась на полшага и прижала уши. Сердца их еще секунду назад били тревогу, а теперь заколотились так, словно чаща сжала их лапой прямо за горло.
Между двумя темными стволами, в зеленоватом тумане, стоял кто-то.
Но это явно была не ведьма. Это был старый бобр.
Шерсть у него была густая, но уже вся в седине, особенно на морде, груди и широких щеках. Она не блестела, как у молодых, а лежала тяжелыми клочьями, будто годами впитывала сырость этой чащи. Над левым глазом тянулся старый рваный шрам. Один ус был обломан почти под корень, другой, длинный и жесткий, торчал в сторону, как серебряная проволока. Передние зубы, широкие, желтоватые, были сточены и темны по краям. За пояс был заткнут короткий кривой ножик с костяной рукоятью, а на спине болтался маленький вязаный мешок.
Но страшнее всего были его глаза.
Слишком внимательные.
Они не метались, они смотрели сразу в самую суть. Так смотрят те, кто очень давно живет рядом с опасностью и уже не тратит силы на лишнее удивление.
Несколько мгновений никто не произносил ни слова.
Туман полз между ними и бобром тонкими нитями. Где-то высоко еще раз протяжно ухнула сова. И от этого стало еще страннее: они не ожидали встретить здесь вообще никого живого. Ни зверя. Ни птицу. Ни даже шорох нормальной лесной жизни.
Копатыч первым понял, что бобр, по крайней мере сейчас, не бросается. Не пахнет крысиным лагерем. Не похож на слугу Мышиного короля. От него тянуло древесиной, речной тиной и старым дымом.
— Кто вы такой? — тихо спросила Мур-Мурка, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Бобр не ответил сразу. Только провел взглядом по каждому из них по очереди. По кошке, кроту. По Пятнашке. Потом хрипло, будто давно не разговаривал с чужими, произнес:
— Я Седой Секач, а вы кто? И что забыли в этой мертвой глуши?
Имя легло в воздух коротко и тяжело.
А Мур-Мурка, уже чувствуя, что надо говорить осторожно, выдавила:
— Мы... просто гуляем.
Седой Секач прищурился сильнее.
— Гуляете? — переспросил он.
Пауза.
— Здесь?
Это короткое «здесь» прозвучало так, будто сама мысль о прогулке в этом месте была либо безумием, либо плохой ложью.
Мур-Мурка молчала.
Бобр медленно повел мордой вокруг, будто показывая им самим на все, что их окружало: на поганые сизые грибы, на мертвые корни, на клочья тумана, на переплетенные ветви, сквозь которые даже дневной свет пробирался с трудом.
— Хорошее место для прогулок выбрали, — сухо сказал он.
У старого бобра едва заметно дернулся угол рта. Не улыбка. Скорее тень усталой насмешки.
Мур-Мурка опустила голову на миг. Потом подняла снова. Врать дальше смысла не было. Перед ними явно стоял зверь, который либо уже все понял, либо поймет через два слова.
— Нам нужна помощь, — тихо сказала она.
Седой Секач ждал.
— Мы ищем дорогу, — продолжила Мур-Мурка. — И, возможно... кое-кого.
— Кого? — спросил он сразу.
На этот раз Мур-Мурка замялась. Но Седой Секач, похоже, и тут не нуждался в прямом ответе.
Он несколько секунд смотрел на них, потом очень медленно кивнул, словно увидел в их лицах то, что и без слов сказало ему достаточно.
— Ясно, — прохрипел он.
Он развернулся.
Седой Секач бросил через плечо:
— Идите за мной. Если хотите остаться живыми…
Он уже успел отойти на несколько шагов и вдруг остановился. Не оборачиваясь, он хрипло сказал:
— Долго думать будете — не доживете до вечера.
Пятнашка первой сорвалась с места. Не от храбрости — от ужаса. За ней шагнул Копатыч. Мур-Мурка задержалась на одну короткую секунду, еще раз вдохнула тот странный манящий запах, который и привел их сюда, и поняла, что он идет как раз оттуда, куда ушел старый бобр.
— Быстро, — шепнула она.
И они побежали за ним.
Седой Секач двигался на удивление ловко для своего возраста. Он не просто шел через чащу — он как будто знал каждую корягу, каждый корень, каждый провал в земле. Там, где трое других спотыкались бы и теряли путь, он лишь чуть пригибал голову или делал короткий поворот плечом, и лес сам будто расступался перед ним на миг, а потом снова смыкался.
Туман становился гуще.
Ветки цепляли шерсть.
Где-то совсем близко слева вдруг захихикал сухой старческий голос, хотя Седой Секач шел впереди и молчал.
Мур-Мурка похолодела.
Но бобр даже не обернулся.
Он только ускорил шаг…
Продолжение следует….
Вы хотите прочитать сказку Мур-Мурка и волшебный ошейник с самого начала
тогда нажмите «ЗДЕСЬ»
Подборка на другие сказки: «ТУТ»
Приветы из дома от наших хвостиков: «ТУТ»
Наши социальные сети:
✔️ Одноклассники:
✔️ Тик Ток:
✔️ VK:
✔️ Tailhappiness:
✅ Facebook:
Подписывайся на наш ХВОСТАТЫЙ КАНАЛ и жми колокольчик чтобы не пропускать новые видео🔔