— Лена. Это двадцать тысяч.
— Я умею считать.
— У нас таз стоит на кровати.
— Значит, выспишься под звук дождя. Говорят, успокаивает нервную систему.
Вот так и живём. Семь лет вместе, и она всё ещё умудряется отвечать так, что я зависаю — как старый компьютер, которому дали команду, которую он не распознаёт. Смеяться? Злиться? Хлопать дверью? Система не отвечает, перезагрузка.
Я посмотрел на пять свёртков у порога. Аккуратные, перевязанные шпагатом. Запах питомника — земля, опилки, что-то живое. У каждого — бирка с названием: «Яблоня Арбат», «Груша Велеса», «Яблоня Президент». Питомниковые, с сортовыми документами. Не рыночное барахло, где берёшь «Антоновку», а вырастает нечто страшное, кислое и с непонятными пятнами на листьях — это я признавал внутри. Вслух признавать не собирался.
— Колонновидные хотя бы? — спросил я.
— Конечно. Компактные, между деревьями меньше метра. В маленький участок встают идеально.
— И через три года дадут урожай.
— Через два с половиной. Если правильно посадить.
— А крышу починим через сколько? Через пять?
— Серёж, ты драматизируешь.
— Лена, у нас таз на кровати!
— Я слышала про таз. Вся улица слышала про таз.
Я сделал глубокий вдох. Потом ещё один. Вспомнил статью про осознанность, которую читал в очереди к зубному. Не помогло.
— «Велеса» — это груша? — спросил я, потому что надо же было что-то говорить.
— Груша. На семенном подвое — значит, корневая система мощная, засухоустойчивая, зимой без укрытия. Парша её почти не трогает. Урожайность — до пятидесяти килограммов с дерева.
— Пятьдесят килограммов груш.
— Да.
— При дырявой крыше.
— Серёж.
— Нет, я просто уточняю масштаб происходящего.
Кот Василий вышел из спальни, посмотрел на нас обоих, потряс лапой — таз переполнился — и ушёл обратно. Кот явно придерживался нейтралитета, но его отношение к тазу говорило само за себя.
Я взял все пять саженцев. Вышел во двор. И посадил их прямо под дырявый карниз — туда, где асфальт вечно мокрый, где земля никогда не просыхает, где лужа стоит даже в июле.
Можно сказать — идеальное место для влаголюбивых культур.
Я копал методично. Полметра глубиной, семьдесят сантиметров в диаметре. На дно — дренаж из битого кирпича, чтобы вода не застаивалась у корней. Вынутую землю смешал с перегноем и суперфосфатом — граммов пятьдесят на яму, для старта корневой системы. Корневую шейку оставил вровень с почвой — заглублять нельзя, это любой садовод знает, иначе кора начнёт подпревать.
Злость уходила в лопату. Лопата уходила в землю. Где-то на третьей яме я поймал себя на том, что думаю: «Велеса» правда хороший сорт. Жена права. Саженцы с документами — это не базарная лотерея.
Но вслух это говорить было решительно невозможно.
Лена вышла, когда я уплотнял землю вокруг последней лунки. Постояла. Посмотрела на ровный ряд саженцев прямо под дырой в карнизе.
— Ты посадил их под дыру.
— Системный полив, — сказал я. — Автоматический. Круглосуточный. Бесплатный.
— Это называется «переувлажнение корневой шейки».
— Это называется «оптимизация расходов».
— Серёж, ты понимаешь, что ты сейчас сделал?
— Я качественно посадил твои саженцы. С дренажом, с перегноем, с суперфосфатом. Корневая шейка на уровне почвы. Всё по науке.
Она долго смотрела на меня. Потом на саженцы. Потом снова на меня — с тем выражением, которое я за семь лет научился читать как «я тебя люблю, но ты невыносим».
— Корневую шейку хотя бы не заглубил?
— Обижаешь.
Мы помолчали. Синица пискнула в ветках старой груши. Кажется, мы почти помирились.
Кажется.
Мама позвонила с той телепатией, которая развивается у женщин после пятидесяти и работает исключительно в самый неподходящий момент — когда конфликт почти затих, угли почти остыли, и ещё чуть-чуть — и всё само рассосётся.
— Серёжа! Лена говорила, вы сад расширяете. Я так рада!
— Мама, у нас течёт крыша.
— Ну и что? Крыши текут у всех нормальных людей. Вот у нас в девяносто восьмом был выбор: ремонт или теплица. Мы взяли теплицу.
— И крышу чинили потом отдельно?
— Ну да, но теплица-то до сих пор стоит! Тридцать лет стоит! А ремонты — они бесконечные, Серёжа, в них деньги как в бездну уходят. А яблоня — это на века. Лена — умница. Вы правильно делаете.
Я посмотрел на Лену. Лена изучала горизонт.
— Мама, ты с ней обсуждала сорта?
Тишина. Ровно на полсекунды длиннее нужного.
— Я просто... посоветовала питомник. Там честные люди, с документами о сортовой принадлежности. Ты же знаешь, сколько сейчас подделок? Берёшь «Антоновку», а вырастает что попало...
— Мама.
— Серёжа, не кричи на мать.
— Я не кричу.
— Ты повышаешь голос.
— Я разговариваю в обычном регистре!
— Это повышенный регистр. Лена, скажи ему.
Лена, которая всё прекрасно слышала, ушла в дом. Стратегически.
Свекровь перезвонила через сорок минут.
Говорила с Леной долго, с веранды доносилось приглушённое: «...ну конечно, правильно сделала... они вообще не понимают, что такое вложения в землю... мой тоже в своё время... ну и что, что крыша, зато сад...»
Потом Николай Петрович — человек, который в год произносит примерно восемь законченных предложений и бережёт их как патроны — написал в семейный чат:
«Сергей, крышу надо было чинить ещё в прошлом году. Я предлагал помочь.»
Я написал: «Помню, Николай Петрович.»
Он написал: «Ну вот.»
Два слова. Ноль утешения. Абсолютная победа по очкам.
Я сидел на крыльце и пытался понять, как именно это произошло. Я же адекватный человек. Я рассуждал логично: есть дыра в крыше, есть двадцать тысяч рублей, есть очевидная очерёдность действий. Это не эмоции — это математика. Сначала крыша, потом сад. Любой нормальный мужик со мной согласится.
Я мысленно перебрал знакомых мужиков. Федька согласится. Димон согласится. Даже Михалыч с соседней улицы, у которого огород важнее всего на свете — и тот согласится.
Значит, я прав.
Значит, нас, правых, большинство.
Почему же тогда я сижу один на крыльце, а все остальные — внутри?
Вечером Лена открыла ноутбук и повернула экран ко мне.
Три сметы. Три подрядчика. Даты выезда, спецификация материалов, гарантийные сроки. Всё оформлено аккуратно, с таблицей сравнения.
— Вот этот, средний, — она ткнула пальцем, — делает под ключ с гарантией пять лет. Металлочерепица, конёк, водосток — всё включено. Восемьдесят две тысячи.
Я смотрел на экран.
— Ты это нашла... сегодня?
— На прошлой неделе.
Пауза.
— До покупки саженцев?
Она закрыла ноутбук.
— Потребительский на двадцать четыре месяца — три четыреста в месяц. Мы потянем.
— Лена. Ты нашла подрядчиков до того, как купила саженцы?
— Серёж, крышу починим, сад заложим, всё будет хорошо.
— Это не ответ на мой вопрос.
— Это ответ на правильный вопрос, — сказала она и пошла открывать дверь, потому что именно в этот момент в неё позвонили.
Катя и Маринка. Подруги. С бутылкой вина. С лицами людей, которые «просто мимо проходили» — в пятницу вечером, в десять часов, без предупреждения.
— Лена! — Катя уже разувалась в прихожей. — Мы слышали про колонновидные! Ты умница вообще, я своему тоже сказала — берём саженцы, и он тоже орал.
— Они все орут, — сказала Маринка, проходя на кухню как к себе домой, доставая бокалы из шкафа, который она открыла с первой попытки. — Серёж, привет. Ты тоже орал?
— Я разговаривал в обычном регистре, — сказал я.
— Это они так называют «орал», — пояснила Катя Лене. — Серёж, у всех мужей одна программа: «зачем», «сколько стоит», «давай потом». Потом — это никогда, если что.
— У моего то же самое, — подхватила Маринка, разливая вино с видом человека, который делал это уже много раз именно на этой кухне. — Я говорю: Дима, нам нужна капельная система полива. Он говорит: зачем, у нас же шланг. Шланг, Карл! Я объясняю: капельная экономит воду в три раза, корневая система развивается правильно, томаты не трескаются от неравномерного полива. Он кивает. Говорит: «ладно, подумаем». Через неделю спрашиваю — он вообще не помнит разговора.
— Мой, — смеётся Катя, — когда я говорю «нам надо купить», он сразу делает вот такое лицо. — Она показала лицо человека, у которого одновременно заломило спину и пришёл налог. — Но знаешь, что я поняла? Не надо спрашивать. Надо просто сделать, а потом объяснить почему это было правильно.
— Это называется «манипуляция», — сказал я.
— Это называется «управление семейным бюджетом», — ответила Маринка. — Серёж, ты же умный человек. Ты же сам понимаешь, что через два года будешь есть эти груши и говорить «какой хороший сорт».
— «Велеса», — автоматически сказал я. — На семенном подвое.
Все трое посмотрели на меня.
— Он уже знает сорт, — сказала Катя тихо, почти нежно.
— Они всегда знают сорт, — ответила Маринка. — Они просто не могут сразу сказать «ладно».
— Это принципиально важно, — сказала Лена.
— Очень, — согласилась Катя. — Дима вот тоже три недели «сопротивлялся» теплице. Теперь там пропадает каждый вечер. Помидоры у него, понимаешь ли. Сорт «Черри». Любимые.
Они смеялись — не зло, не обидно, а так, как смеются люди, которые знают что-то, что вы ещё не знаете, но обязательно узнаете. Это было почти невыносимо.
Я надел куртку.
— Куда? — спросила Лена.
— В гараж. Подышать.
— Хорошо. Только посмотри там под верстаком, в дальнем углу.
Странная просьба. Слишком спокойная. Я уже стоял на пороге, но что-то — какой-то инстинкт, выработанный за семь лет, сигнализировал: это важно.
Вышел. Открыл гараж. Щёлкнул выключателем.
Под верстаком стоял большой пластиковый контейнер. В контейнере — земля. В земле ровными рядами — маленькие зелёные ростки. Штук сорок, не меньше. У каждого горшочка — стикер с названием сорта: «Томат Бычье сердце», «Томат Чёрный принц», «Перец Ратунда», «Базилик Генуэзский»...
Торфяные таблетки. Я видел — корешки уже пробили стенки, значит, пора в грунт. И запах — слабый, характерный. Фитоспорин. Она проливала рассаду фитоспорином — от корневых гнилей, для иммунитета.
С февраля. Она делала это с февраля, пока я смотрел сериалы.
Сверху лежала записка, написанная Лениным почерком — аккуратным, как подпись под договором:
«Это я растила с февраля. Торфяные таблетки, фитоспорин, досветка. Коллекционные сорта — в магазине не найдёшь. Стоили четыре тысячи в январе. Пока ты стоишь и думаешь — они уже почти готовы к высадке. Крышу починим. Урожай будет. Всё хорошо, Серёж».
Я стоял и смотрел на сорок горшочков.
Я думал о том, что она права. Что я это знал с самого начала. Что таз на кровати — это, конечно, проблема, но и «Велеса» на семенном подвое — это действительно на двадцать лет. Что сметы она нашла ещё на прошлой неделе. Что всё под контролем. Что я, возможно, просто...
И тут за стеной гаража — со стороны двора — раздался звук, от которого у любого дачника мгновенно холодеет кровь.
Триммер. Наш электрический триммер. Который стоял здесь, в гараже. Который я не трогал.
Я выскочил на улицу.
В свете фонаря над воротами сосед Михалыч — который зашёл «инструмент вернуть» и, видимо, решил отблагодарить — деловито шёл с работающим триммером вдоль забора. Шёл ровно, уверенно, с видом человека, который делает доброе дело.
Прямо туда, где сегодня я посадил все пять саженцев.
Я закричал. Михалыч не услышал. Триммер ревел.
До саженцев оставалось метра три.
Продолжение — через два дня.
