Рита держала в руках кулёк с яблоками — три штуки, мытые, с бумажной салфеткой на дне. Свекровь любила антоновку, и Рита специально заехала на рынок у метро, хотя времени было в обрез: Андрей ждал в машине, мотор не глушил, и она видела в витрине магазина напротив, как он барабанит пальцами по рулю.
Антоновку нашла не сразу. Сначала попались только импортные — красивые, глянцевые, без запаха. Рита обошла три ряда и уже собиралась взять что придётся, когда увидела бабушку с клетчатой сумкой-тележкой: яблоки мелкие, бугристые, зеленоватые с боку. Рита понюхала одно и сразу почувствовала — та самая, кислая, осенняя. Взяла три штуки.
На третьем этаже кто-то готовил рыбу. Запах тянулся по всему подъезду — плотный, домашний, чуть прогорклый. Рита поднималась медленно, берегла дыхание: доктор говорил не торопиться, давление в последнее время скакало. Она считала ступеньки — привычка со студенчества, когда жила в общежитии на пятом без лифта.
Двадцать две ступени до третьего этажа.
Дверь в квартиру свекрови была приоткрыта. Не нараспашку, а так — сантиметра три щели, как будто кто-то вышел на минуту и не потянул за собой как следует. Рита уже подняла руку к звонку, и в этот момент услышала голос.
— ...она же не понимает ничего. Совсем. — Это была Нина, золовка. Голос сухой, быстрый, без пауз. — Андрей с ней мается, а она и не замечает.
Рита опустила руку.
— Ну зачем ты так. — Свекровь говорила тише, но Рита узнала её интонацию — чуть виноватую, примирительную. Так она говорила всегда, когда на самом деле была согласна.
— Как зачем? Мам, ты сама мне звонила в прошлую среду. Сама говорила — он пришёл домой, а там не убрано, суп холодный. Он же работает, он устаёт.
— Ну суп... суп это мелочь.
— Мелочь. — Нина засмеялась коротко, без веселья. — Конечно, мелочь. И то мелочь, и это мелочь. А в итоге — он несчастен. Я его вижу. Ты его видишь?
Рита стояла у двери. Кулёк с яблоками она держала перед собой обеими руками, как держат что-то хрупкое.
— Нина, она хорошая девочка, — сказала свекровь. — Просто...
— Просто что? Просто ему надо тащить всё на себе? Работа, ипотека, и дома то же самое? Мам, я тебе говорю — он смотрит на Катю Ершову. Я видела, как они переписываются.
Пауза.
— Не выдумывай.
— Я не выдумываю. Я говорю тебе то, что видела. Он несчастен. И долго он так терпеть не будет. Он не такой человек — он привык, чтобы дома было нормально. Как у нас было нормально. Помнишь, папа приходил — всегда стол накрыт, всегда тихо, спокойно. А здесь что?
— Миша болел часто в этом году...
— Мам. — Голос Нины стал мягче, но только на секунду. — Миша болеет у всех. Это не оправдание.
Рита повернулась. Она не помнила, как спустилась по лестнице. Просто оказалась на улице — в холодном октябрьском воздухе, под голыми липами, с кульком яблок в руках. Андрей сидел в машине, смотрел в телефон. Она подошла, открыла дверцу, села.
— Ну как она там? — спросил он, не отрывая взгляда от экрана.
— Не открыла. — Рита поставила яблоки на колени. — Наверное, спит.
— А. — Он кивнул и завёл мотор.
Они ехали молча. За окном тянулись одинаковые дома, одинаковые деревья с остатками листьев — коричневых, прибитых дождём. На перекрёстке горел жёлтый, Андрей притормозил. Рита смотрела на светофор и думала о слове «мается».
Он мается. С ней.
Она знала это слово. Оно из деревенского лексикона, из той жизни, где говорили «намаялась», «маялась с детьми», «промаялся всю ночь». Тяжёлое слово. Медленное.
— Пробки впереди, — сказал Андрей. — Объедем через Садовую.
— Хорошо.
Дома она поставила кулёк на кухонный стол и долго стояла у окна. Небо было серое, без просветов. Во дворе мальчишка катался на самокате, снова и снова объезжая одну и ту же лужу. Шлёп — объехал. Разворот. Шлёп — объехал. Снова разворот.
Рита следила за ним и думала о том, что три яблока — это не так уж много, и она не знает теперь, что с ними делать.
Потом открыла холодильник, достала кастрюлю с борщом — вчерашним, жирным, с тёмными кружками свёклы — и поставила на огонь. Включила конфорку. Убавила, чтобы не кипело, а только грелось.
В четыре часа нужно было забирать Мишу из продлёнки.
Она мыла посуду, когда Андрей вошёл на кухню.
— Пахнет. — Он заглянул под крышку. — Борщ?
— Борщ.
— Хорошо. — Он взял с тарелки печенье, которое она купила ещё в понедельник. — Я в душ. Потом поем.
Она слышала, как хлопнула дверь ванной. Вода зашумела. Рита выключила конфорку, сняла кастрюлю и поставила на подставку. Потом взяла одно яблоко из кулька, помыла под краном и откусила.
Антоновка была кислая. Правильная.
Она жевала и смотрела в окно. Мальчишка с самокатом ушёл. Лужа осталась.
---
Рита познакомилась с Андреем на втором курсе института. Он учился на юридическом, она — на экономическом, и они пересекались только в общей библиотеке. Она сидела за крайним столом у окна, всегда с термосом чая — в библиотеке было холодно, батареи почти не грели. Он однажды попросил у неё ручку. Потом ещё раз. Потом сказал, что в соседнем корпусе открылась нормальная столовая, и там борщ как дома.
Они прожили вместе уже восемь лет.
Первые два года — хорошо, как бывает в начале. Потом появился Миша, и стало по-другому: не плохо, просто по-другому. Больше усталости, меньше разговоров. Андрей работал допоздна, Рита сидела с ребёнком, потом вышла на работу сама — на полставки, потому что больше не получалось. Так и жили.
Рита не думала о том, счастлив ли он. Она думала о том, что купить на ужин, успеет ли к врачу, нужно ли менять зимние шины раньше или можно подождать. Думала о Мише — о его кашле, который никак не проходил весь февраль, о том, что у него слабый иммунитет и надо давать витамины, но он их выплёвывает, потому что горькие.
Суп холодный. Не убрано.
Рита смотрела на остаток яблока в руке. Огрызок. Выбросила, вытерла руки.
---
Катю Ершову она видела один раз. Три года назад, на новогоднем корпоративе у Андрея. Рита тогда была беременна Мишей — уже на восьмом месяце, живот большой, и платье, которое она купила заранее, жало в боках. Она просидела весь вечер в углу с тарелкой оливье и бокалом безалкогольного. Андрей был где-то в центре зала, смеялся с коллегами.
Катю она запомнила, хотя не понимала зачем. Высокая, рыжеватые волосы, голос низкий — слышно было даже через шум зала. Она что-то рассказывала, и все вокруг неё смеялись. Рита тогда подумала: наверное, приятный человек.
Потом думала об этом ещё раз, когда Андрей вернулся домой и сказал: «Ну и вечер был, устал». И лёг спать, не спросив, как она.
Но это было три года назад. Рита не цеплялась за это.
Или цеплялась — просто не знала.
---
В четыре она поехала за Мишей. Он вышел из школы с незавязанным шнурком на левом ботинке и с рисунком в руках — красками, лист А4, что-то оранжевое и синее.
— Что нарисовал? — спросила Рита.
— Закат, — сказал он. — Марья Владимировна сказала, что хорошо получилось.
— Хорошо получилось. — Рита посмотрела на рисунок. — Правда хорошо.
Миша засунул рисунок под мышку и зашагал к машине. Рита шла рядом и смотрела на его незавязанный шнурок.
— Миш, шнурок.
— Сам знаю.
Он наклонился, завязал. Узел получился крупный, неровный — она учила его правильно, но он всё равно завязывал по-своему. Встал, потопал ногой — держится.
— Борщ будет? — спросил он в машине.
— Будет.
— Нормально. — Он смотрел в окно. — Пап дома?
— Дома.
— Он в плохом настроении?
Рита помолчала секунду.
— Нет. Почему ты спрашиваешь?
— Просто. — Миша пожал плечами. — Он последнее время как-то... не разговаривает особо.
Рита смотрела на дорогу.
— Он устаёт, — сказала она. — На работе много всего.
— Ага, — сказал Миша и замолчал.
Они ехали мимо парка — деревья уже голые, скамейки мокрые. На одной сидел старик в шапке, кормил голубей. Миша смотрел на него, пока парк не кончился.
---
Дома Андрей сидел в комнате, работал за ноутбуком. Рита налила борщ Мише, порезала хлеб. Миша ел, смотрел мультик в планшете — она обычно запрещала за едой, но сегодня не сказала ничего.
Потом накрыла нормальный стол. Нашла скатерть — не клеёнку, а белую, с мелким цветочным узором по краям, которую им подарили на свадьбу и которая лежала в комоде почти нетронутая. Постелила. Поставила тарелки, стаканы, хлеб. Солонку.
Когда Андрей вышел из комнаты и заглянул на кухню — остановился в дверях.
— Что за праздник? — спросил он. Не насмешливо — просто спросил.
— Никакого. Просто так.
Он сел. Рита налила ему борщ, поставила сметану. Он посмотрел на тарелку, потом на скатерть, потом сказал:
— Спасибо.
Они ели. Миша ушёл делать уроки — вернее, сделал вид, что ушёл, а сам лёг на диван и уснул, потому что в школе у них была физкультура и он всегда после неё засыпал. Андрей ел молча, но не торопился. Взял второй кусок хлеба. Налил себе ещё.
— Вкусно, — сказал он.
— Рада.
Потом он убрал телефон, который лежал рядом с тарелкой. Сам убрал, в карман, без всяких слов.
Это была мелочь. Но Рита её заметила.
---
Миша спал. Андрей был в ванной — шумела вода. Рита мыла посуду и думала.
Она думала о голосе Нины — сухом, уверенном. О паузе свекрови перед словом «хорошая». О Кате Ершовой с низким голосом и рыжеватыми волосами.
И думала о том, что ничего из этого она не знала. Не потому что была слепой. Просто она смотрела в другую сторону — на Мишу, на работу, на кашель, на шнурки. На термос чая, который надо было не забыть налить вечером, потому что утром некогда. На молоко, которое заканчивается. На запись к стоматологу, которую она переносила уже третий раз.
Маялся ли он — она не знала. Она сама уставала. Но усталость свою она принимала как данность, не жаловалась, потому что так заведено: несёшь — неси.
А он, может, нёс молча и ждал, что она заметит.
А она не замечала.
Рита поставила последнюю тарелку в сушилку и долго стояла над раковиной. Вода капала из крана — она не до конца закрутила. Закрутила.
Потом достала телефон и написала маме: «Мам, ты не занята в пятницу вечером? Можем встретиться?»
Мама ответила через минуту: «Конечно, солнышко. Что-то случилось?»
Рита смотрела на экран. За стеной шумела вода в ванной.
«Нет, — написала она. — Просто соскучилась».
Убрала телефон в карман.
---
В кульке оставалось ещё два яблока. Она переложила их в вазочку на подоконнике — там, где всегда стоит что-нибудь: то мандарины, то груши, то ничего. Теперь антоновка. Мелкая, бугристая, зеленоватая с боку.
Рита посмотрела на них и подумала, что завтра сходит к той бабушке с тележкой. Если она снова будет — возьмёт больше. Можно сделать пюре. Миша любит печёные яблоки с сахаром — она давно не делала, забыла как-то.
---
Ночью она долго не спала.
Андрей лежал рядом, читал что-то в телефоне — страница светилась в темноте. Рита смотрела в потолок. На потолке была маленькая трещина у самого угла — она появилась прошлой зимой, когда соседи сверху затопили кухню. Трещину зашпаклевали, закрасили, но если смотреть под определённым углом, она всё равно видна.
— Спишь? — спросил Андрей тихо.
— Нет.
— Ты устала сегодня?
— Немного.
Он ничего не ответил. Перевернул страницу. Потом выключил телефон и лёг на бок, отвернувшись.
Рита лежала и слушала его дыхание. Оно было ровным, спокойным. Он умел засыпать быстро — это всегда её немного раздражало, а он не понимал почему. «Просто закрой глаза», — говорил он когда-то. Как будто это просто.
Она думала о разном.
О том, что утром надо собрать Мишу, не забыть про сменку, которую он вчера оставил в раздевалке. Про ботинки зимние — надо купить, нога выросла, старые уже жмут. Про витамины — найти наконец такие, которые не горькие, потому что ребёнок должен же нормально расти.
И о Нине. О свекрови.
О том, что они говорили про неё, пока она стояла у двери с яблоками. Как будто её нет. Как будто она — какой-то предмет в их разговоре, который можно осмотреть со всех сторон, обсудить, сделать вывод.
Она хорошая девочка. Просто...
Просто что? Просто недостаточно? Просто не та?
Рита не чувствовала обиды — странно, но нет. Было что-то другое. Что-то похожее на холодный воздух, когда открываешь окно: резкое, ясное, отрезвляющее. Она стояла у той двери с яблоками и слышала — и в ту же секунду что-то сдвинулось. Не сломалось, не рухнуло. Просто сдвинулось.
Она не знала, что с этим делать. Но знала, что завтра встанет.
Встанет, разбудит Мишу, сделает бутерброд с сыром — он не ест колбасу, только сыр, и лучше если без корочки. Найдёт сменку. Зашьёт варежку, которая распоролась по шву ещё в сентябре и которую она откладывала три раза и всё равно не зашила.
Просто встанет и сделает.
А потом — позвонит маме. Не напишет — позвонит, потому что мама лучше понимает голосом. И скажет ей что-то. Она ещё не знала что именно. Может, просто расскажет. Просто расскажет, и мама скажет «ну и ладно, разберёшься», и это почему-то всегда помогало.
А потом будет видно.
---
Рита закрыла глаза. Дождь начинался снаружи — сначала тихо, почти неслышно. Потом чуть громче, потом совсем. Он барабанил по подоконнику, по карнизу, стекал по стеклу.
Андрей во сне повернулся, и его рука оказалась рядом с её рукой — не обнял, просто рядом. Он спал.
Рита не убрала руку.
Она лежала и слушала дождь, и думала о том, что завтра надо купить нормальные витамины. И зимние ботинки. И, может быть, ещё антоновки — у бабушки с тележкой, если та снова будет.
Запах у них такой, что сразу понятно: настоящие.
Она так и не поняла — в какой момент всё изменилось. Не сегодня, наверное. Может, давно. Может, ещё тогда, когда она сидела в углу с тарелкой оливье, и живот жал в боках, и она смотрела на Андрея через весь зал и думала, что он смеётся как-то особенно легко — так, как дома смеётся редко.
Или вообще не в тот момент. Может, всё изменилось постепенно, по чуть-чуть, как меняется всё настоящее — незаметно, без объявлений.
В коридоре горел ночник — маленький, жёлтый, в форме месяца. Андрей купил его, когда Миша боялся темноты. Мише уже семь, темноты он давно не боится, но ночник так и горит — никто не выключил, никто не убрал.
Просто горит. И пусть.
За окном лило. Рита лежала и не спала ещё долго — слушала дождь, слушала дыхание Андрея, слушала, как где-то в трубах гудит что-то своё, домашнее.
Потом наконец закрыла глаза.
И подумала: завтра встану. Разберусь. Посмотрю.
А что будет дальше — будет видно.
---
Утром она встала раньше всех. Пять минут седьмого.
На кухне было тихо и темно — за окном только начинало светать, небо серое, чуть розоватое у горизонта. Рита поставила чайник, достала хлеб. Нашла в холодильнике сыр, порезала тонкими ломтями — Миша не любит толстые, говорит «слишком жирно», хотя понятия не имеет, что это значит.
Пока чайник грелся, она открыла окно. Воздух был сырой, холодный, пахло мокрым асфальтом после ночного дождя. Двор внизу блестел. На лавочке у подъезда сидела кошка — рыжая, с белыми лапами — и умывалась с деловитым видом, как будто ей не холодно.
Рита смотрела на неё и пила чай из кружки — обеими руками, грея пальцы.
Думала о Нине.
Нина была на три года старше Андрея. Когда они познакомились, Рита сразу почувствовала: эта не примет никого, кто придёт к брату. Просто потому что так устроена — всех меряет одной меркой, и мерка у неё собственная, под себя сделанная. Она дважды была замужем, оба раза ненадолго, и теперь жила одна в квартире в новом районе, работала в страховой компании и каждые выходные приезжала к матери обедать.
Рита никогда с ней не ссорилась. Просто не пересекалась лишний раз. На праздниках сидела рядом, отвечала на вопросы, улыбалась. Нина тоже улыбалась. Они обе знали, что это вежливость, а не тепло. И обе это устраивало.
Но то, что Нина сказала вчера — это было уже не просто вежливость с обратным знаком. Это было что-то другое. Что-то, что она говорила не для Риты — она не знала, что Рита слышит. Значит — говорила то, что думает.
Он несчастен.
Рита отпила чай. Кошка внизу закончила умываться, встала, потянулась и ушла за угол.
Несчастен — это сильное слово. Нина всегда любила сильные слова, драматичные. «Он тянет», «он мается», «долго терпеть не будет». Может, она преувеличивает. Может, она видела одну плохую неделю и сделала вывод на годы.
А может — нет.
Рита закрыла окно. Налила ещё чаю.
Восемь лет — это долго. За восемь лет люди привыкают друг к другу так, что перестают видеть друг друга. Просто живут рядом, дышат одним воздухом, едят за одним столом — и уже не замечают. Не замечают, когда другому плохо. Не замечают, когда хорошо. Просто — есть, и ладно.
Рита думала: замечает ли он её?
Видит ли, когда она устаёт? Когда давление скачет и она весь день ходит с тупой болью за глазами? Когда Миша болеет и она не спит ночью, а утром всё равно встаёт и едет на работу, потому что больше некому?
Наверное, нет. Наверное, тоже не замечает.
Они оба смотрят мимо.
---
Миша проснулся в половину восьмого — сам, без будильника. Вошёл на кухню лохматый, в пижаме с динозаврами, потёр глаза.
— Бутерброд? — спросила Рита.
— Угу.
Он сел, взял бутерброд, откусил. Жевал, глядя в стол.
— Мам.
— Да?
— А у нас есть карандаши цветные? Не фломастеры, а карандаши. Мне для урока надо.
— Есть. В ящике стола, слева.
— Я смотрел, там нет.
— Посмотри ещё раз.
Он снова откусил. Пожевал. Посмотрел на неё.
— Мам, а ты почему грустная?
Рита посмотрела на него.
— Я не грустная.
— Грустная. — Миша пожал плечами. — У тебя такое лицо бывает. Когда думаешь о чём-то.
Рита подошла к нему, потрепала по лохматой голове.
— Иди умойся, — сказала она. — А то опоздаем.
Он ушёл. Рита убрала со стола его тарелку, ополоснула под краном.
«У тебя такое лицо бывает».
Семь лет, а замечает.
---
Андрей вышел, когда они уже собирались уходить. Застал их в коридоре: Миша натягивал куртку, Рита держала его портфель.
— Уже? — сказал Андрей.
— Уже. — Рита передала Мише портфель. — Там борщ в кастрюле, разогреешь.
— Угу. — Он посмотрел на Мишу. — Ну, давай. Учись.
— Пап, а ты сегодня рано придёшь?
Андрей на секунду задумался.
— Постараюсь. Почему?
— Просто. — Миша застегнул молнию. — Ты давно не играл со мной в шахматы.
Андрей посмотрел на него. Потом на Риту.
— Приду, — сказал он. — Сыграем.
— Точно?
— Точно.
Миша кивнул с серьёзным видом, как будто это было деловое соглашение, и вышел в подъезд. Рита пошла следом. Уже в дверях Андрей сказал:
— Рит.
Она обернулась.
— Ты что-то хотел?
Он стоял в дверном проёме — в домашних штанах, с чашкой кофе. Смотрел на неё как-то странно. Как смотрят, когда хотят что-то сказать, но ещё не решили.
— Нет, — сказал он наконец. — Ничего. Езжайте.
Рита кивнула и закрыла дверь.
---
По дороге в школу Миша рассказывал что-то про Колю из параллельного класса, который принёс на урок живую улитку в банке и учительница её конфисковала, а потом сама унесла домой, потому что, как оказалось, у неё дома уже три улитки и ей нравится. Рита слушала и кивала, и думала о взгляде Андрея в дверном проёме.
Он что-то хотел сказать.
Что именно — она не знала. Может, просто доброе утро. Может, что-то про вечер. Может — про вчера, про скатерть, про борщ. А может — совсем другое, что-то, что он держит уже давно и никак не может решиться.
Или она выдумывает. Восемь лет рядом — и она уже видит смыслы там, где их нет. Или, наоборот, не видит там, где они есть.
— Пришли, — сказал Миша.
Рита посмотрела: действительно, школьный двор, дети у входа, ворота. Она не заметила, как дошли.
— Иди. — Она поправила ему воротник. — Сменку не забудь.
— Мам, я помню.
— И карандаши возьмёшь дома, я вечером найду.
— Ладно, ладно. — Он уже отступал, спиной к ней, как умеют только дети — идти, не поворачиваясь. — Пока.
— Пока, солнышко.
Он скрылся за воротами. Рита постояла минуту, потом развернулась и пошла к метро.
---
На работе она просидела до обеда, ни с кем особо не разговаривая. Отдел у них небольшой — пять человек, все давно привыкли друг к другу, никто не лезет. Рита делала свои таблицы, пила кофе из термоса, смотрела в экран.
В обеденный перерыв вышла на улицу — просто постоять. Не есть, просто подышать. Двор за офисом был маленький, с одной скамейкой и тремя деревьями. Осенью здесь почти никто не сидел, и Рита любила его именно за это.
Она стояла и думала о пятнице. О маме.
Мама жила через два района — на трамвае минут двадцать. Рита приезжала к ней нечасто: работа, Миша, то да сё. Мама не обижалась вслух, но Рита знала — скучает. Она была из тех матерей, которые умеют скучать тихо, не говоря.
В пятницу они встретятся. Рита придёт, они сядут за стол — у мамы всегда что-нибудь есть, она не умеет принимать гостей без еды. Будет чай, будет что-нибудь домашнее. И они будут говорить.
Рита ещё не знала, что скажет. Может, про вчера. Может, просто так — ни про что конкретно, просто говорить, как давно не говорили.
Мама умела слушать. Это редкое умение, Рита это понимала не всегда, поняла только потом — когда стала взрослой и увидела, что большинство людей слушают только для того, чтобы потом ответить. А мама слушала по-настоящему, и после её молчания всегда становилось чуть легче. Не потому что она что-то решала. Просто — легче.
---
Вечером Андрей пришёл в половину седьмого.
Миша сидел за столом с шахматной доской — расставил фигуры заранее, ждал. Когда хлопнула дверь, он вскочил:
— Пап, ты пришёл!
— Пришёл, пришёл. — Андрей разматывал шарф. — Дай раздеться.
— Я уже расставил.
— Вижу. Иду.
Рита стояла в дверях кухни, смотрела. Андрей прошёл мимо неё — задержался на секунду.
— Пахнет хорошо.
— Картошка с грибами, — сказала она. — Скоро будет готово.
— Хорошо. — Он прошёл к столу, сел напротив Миши. — Ну, кто первый ходит?
— Я белыми, — сказал Миша.
— Тогда ты.
Рита вернулась на кухню. Помешала в сковороде, убавила огонь. За стеной слышались голоса — сначала Миша объяснял что-то, потом Андрей, тихо, спокойно. Потом смех — Мишин, звонкий. И следом — смех Андрея. Настоящий, не вежливый.
Рита стояла у плиты и слушала.
Он умел смеяться вот так — когда не думал ни о чём, когда просто был здесь. Она это знала. Знала — и забыла. Или не забыла, просто перестала замечать.
Ужин получился хороший. Они сидели втроём, Миша рассказывал про улитку — теперь со всеми подробностями, в лицах — и Андрей смеялся и переспрашивал. Рита ела и смотрела на них обоих.
После ужина Андрей помыл посуду. Просто взял и помыл, пока она убирала со стола. Она не просила.
Потом Миша пошёл спать — нехотя, с переговорами, как обычно. Андрей с ним возился: читал, выключал свет, потом снова включал, потому что Миша вспомнил ещё один вопрос. Рита слышала это из комнаты и что-то вязала — она взялась за вязание ещё в прошлом году, почти бросила, но нитки так и лежали в корзине.
Потом стало тихо.
Андрей вышел, сел рядом.
— Спит, — сказал он.
— Хорошо.
Они молчали. Не неловко — просто тихо. За окном был вечер, фонари.
— Рит, — сказал он.
— Да.
Он помолчал.
— Я давно не спрашивал. Как ты вообще?
Рита положила вязание.
Посмотрела на него. Он смотрел на неё — серьёзно, без спешки. Как утром в дверях, только теперь — спросил.
— Нормально, — сказала она.
— Нормально — это как?
Она думала секунду.
— Устаю, — сказала она. — Но это всегда так. Привыкла.
Он кивнул медленно.
— Я тоже, — сказал он. — Устаю.
— Я знаю.
Они снова помолчали. Фонарь за окном слегка покачивался — ветер. Тени двигались по стене.
— Ты сегодня скатерть постелила, — сказал он.
— Да.
— Давно её не видел.
— Она в комоде лежала.
— Надо почаще доставать, — сказал он. И добавил, как будто про себя: — Красивая скатерть.
Рита ничего не ответила.
Она думала о яблоках в вазочке на подоконнике. Об антоновке, кислой, настоящей. О бабушке с клетчатой тележкой, у которой она их купила.
О том, что завтра встанет в половину седьмого.
И о том, что пятница — послезавтра. И мама будет ждать.
---
Поздно ночью, когда Андрей уже спал, Рита вышла на кухню. Налила себе воды, выпила. Постояла у окна.
Двор внизу был пустой. Фонарь горел. Скамейка блестела от дождя.
Рита смотрела в темноту и думала о том, что вчера она услышала кое-что у двери свекрови. Кое-что важное. Не потому что это была правда — она ещё не знала, правда это или нет. А потому что это заставило её остановиться.
Она шла по жизни как идут по знакомой улице — не глядя под ноги, зная каждый поворот. И вдруг — остановилась. Огляделась.
И увидела: улица та же. Но она сама — стоит не там, где думала.
Она не знала, хорошо это или плохо. Она не знала, что будет с ними дальше — с ней и Андреем, с их восемью годами, с ипотекой и борщом и скатертью в комоде.
Она знала только одно: завтра встанет. Сделает бутерброд, найдёт сменку, зашьёт варежку. Позвонит маме.
И будет смотреть. Внимательнее, чем раньше.
Рита допила воду, поставила стакан. Повернулась уходить.
На подоконнике стояла вазочка с антоновкой. В темноте яблоки казались почти чёрными, только контур — зеленоватый, неровный.
Настоящие.
Она выключила свет и пошла спать.