Утро Риты начиналось с кофе в тишине. Порядок важен: сначала кофе со сливками, которые она сама молола и варила, потом всё остальное — душ, новости, бесконечные «Ты не видела мои ключи?» от мужа, работа.
Рита специально просыпалась раньше, чтобы выкроить эти минуты покоя, настроиться на старт, как перед долгим забегом. Она сидела, делая маленькие глотки из ярко-зелёной кружки с нарисованным на боку жёлтым лимоном, которую купила в прошлом году в маленьком магазинчике в Белграде, и смотрела в окно.
На подоконнике стояло единственное в их квартире комнатное растение — кактус, который Рита почему-то назвала Эдуардом. Не знала, почему Эдуард, просто имя пришло само собой, и так и прижилось.
Сегодня субботним утром ритуал был нарушен. Не успела Рита устроиться с кружкой на кухне, как раздался телефонный звонок. Алёша, её муж, ещё спал, но звук разбудил его. Рита слышала через стену, как он что-то невнятно ответил, потом его голос стал бодрее, и через пять минут он вошёл на кухню, взъерошенный, сонный, но уже с выражением человека, который собирается сообщить новость, не терпящую возражений.
— Ритуль, мама из Нижнего Новгорода завтра приедет, — сказал он, садясь напротив и потянувшись за её кружкой, чтобы сделать глоток. Рита молча подвинула чашку. — Хочет пожить у нас немножко. Может, несколько дней. После папы ей одной совсем тяжело.
Рита посмотрела на свою кружку. Зелёную. С лимоном. Кофе в ней уже остыл, но она всё равно сделала глоток, потому что не знала, что сказать. Несколько дней — это звучало не страшно.
Свёкор умер год назад, внезапно, от сердечного приступа, и Валентина Степановна осталась одна. Они прожили вместе тридцать лет, были неразлучны, и её горе было настоящим, глубоким. Рита не могла отказать.
— Ты же не против? — спросил Алёша, и в его голосе уже была уверенность, что она не против. — Я просто уже сказал, что мы за.
— Ну раз уже сказал, что спрашивать? — усмехнулась Рита, в этой усмешке не было злости. Она понимала, что это нормально, что свекровь приедет погостить. У них двухкомнатная квартира, не слишком просторная, но вполне комфортная. Они с Алёшей решили уступить гостье спальню, а сами пока пожить на диване в гостиной. Это неудобно, но терпимо — на несколько дней.
Алёша подошёл и обнял её за плечи.
— Я знал, что ты не откажешься, — сказал он, поцеловав её в макушку.
Рита не ответила. Она смотрела на Эдуарда, который спокойно зеленел на подоконнике, и думала о том, что зря она купила этот кактус. Он не цвёл, не радовал глаз, только кололся, когда она пыталась его поливать. Но выбросить жалко — привыкла.
Валентина Степановна приехала на следующий день с двумя большими чемоданами и фикусом в горшке.
— Уютно у вас, хорошо, — сказала свекровь с порога, оглядывая прихожую взглядом опытного доктора, быстро, профессионально, поставив предварительный диагноз безо всяких анализов. — Я не помешаю?
— Конечно, нет, — ответила Рита, помогая затащить чемоданы. — Проходите, чувствуйте себя как дома.
Первые три дня прошли замечательно. Валентина Степановна и Рита улыбались друг другу, мирно беседовали, а Лёша был доволен.
Супруги приходили с работы, и их уже ждал вкуснейший ужин — то пельмени, то пирожки, то рыбка под маринадом. Ужинали втроём по-семейному, смотрели сериал. Свекровь то и дело приговаривала, обращаясь к Рите: «Какая ты умница», «Как тебе всё удаётся», «Счастливый мой сын, что тебя встретил». Рита чувствовала, что это приятно, но почему-то всякий раз немного внутренне сжималась. Восторги свекрови были преувеличенными и настораживали, как тишина перед надвигающейся грозой, которую чувствуют только животные.
На четвёртый день Рита пришла на кухню и увидела, что сахарница стоит у плиты, хлебница на подоконнике, а кактус Эдуард переехал в гостиную.
— Так гораздо лучше, правда, Риточка? — сказала свекровь, вытирая руки о полотенце. — Тут ему светлее будет.
— Наверное, — ответила Рита. — Спасибо.
Мелочь, абсолютно не стоящая внимания. Но через день дислокацию сменили кастрюли. Раньше они стояли в нижнем ящике — она привыкла тянуться туда, не глядя, вслепую. Но теперь кастрюли обнаружились в шкафчике, а крупы, сахар, макароны, которые там хранились, перебрались на полку справа. А то, что стояло на полке справа, исчезло в неизвестном направлении. Вещи и продукты разбегались в разные стороны, как в сказке «Федорино горе».
— Валентина Степановна, — осторожно спросила Рита, — а зачем вы тут всё переставили?
— Ой, а ты что против? — огорчилась свекровь, и её лицо приняло такое обиженное выражение, что Рита почувствовала себя виноватой.
— Просто я как-то вот так привыкла, — сказала она, чувствуя себя неловко.
— Зато теперь всё под рукой, — ответила свекровь, не глядя на неё. — А ты ведь целый день на работе. Я же сама готовлю. Вот я для своего удобства и поставила.
Спорить не имело смысла. Уедет свекровь — Рита всё вернёт на место. Стоит ли затевать разборки из-за кастрюль?
Прошла ещё неделя, за ней вторая. Валентина Степановна совершенно освоилась, даже с соседками-пенсионерками познакомилась, посвежела, взбодрилась, ожила. Рита же поймала себя на мысли, что каждый день, приходя с работы, она оглядывается в поисках того, что же ещё поменялось в квартире за день. Это напоминало игру «Найди десять отличий». Только радостного азарта находки не приносили. Кухонная утварь, сувениры, привезённые из поездок, лампы — всё лишалось привычных мест.
— Алёша, — спросила она мужа вечером, когда они ложились спать. — Скажи, тебя это совсем не напрягает?
— Что? — не понял он, уже закрывая глаза.
— То, что мама всё переставляет.
— Да пусть делает, что хочет, — зевнул он. — Тебе-то что? Когда уедет, вернём всё обратно.
Рита хотела спросить, а когда именно мама уедет, но не спросила. Не хотелось выглядеть придирой и истеричкой.
Ей бы радоваться. Свекровь во всём стремилась помочь. Готовила она теперь даже по выходным, когда Рита была дома и, в принципе, могла это сделать сама. Просто всякий раз, когда Рита появлялась на кухне, повторялось одно и то же. Она чувствовала себя бестолковой студенткой на экзамене, к которому не готовилась. Тыкалась в разные шкафчики, шарила по полкам, чтобы отыскать овощи или тёрку, и при этом чувствовала себя полной дурой.
— А где у нас маленькая сковородка, Риточка? — спрашивала свекровь с доброй улыбкой. — Да вот же она, смотри, как удобно.
— Валентина Степановна, я что-то миксер не могу найти.
Оказалось, он переехал в ящик с носками. С грехом пополам, найдя всё необходимое, Рита принималась кашеварить, а Валентина Степановна стояла рядом с добрым лицом и наблюдала.
Рита резала лук. Свекровь чуть наклоняла голову и хмурилась. Рита добавляла специи. Валентина Степановна делала бровки домиком. Рита обжаривала овощи, собираясь приготовить гуляш. Валентина Степановна произносила маленькое «хм», неопределённого значения, но иногда она была более многословна:
— Лук всё-таки нужно доводить до золотистого цвета. Ой, а Алёшенька не любит карри. И Алёша не ест куриную печень, ты же знаешь, наверное.
Бесполезно было говорить Валентине Степановне, что они с Алёшей женаты пять лет и Рита вообще-то отлично знает, что ест, а что терпеть не может её муж. В итоге они пришли к тому, что готовить стала исключительно Валентина Степановна, а Рита лишь мыла посуду.
Месяц совместной со свекровью жизни ознаменовался тем, что Рита, вернувшись с работы, открыла шкаф, чтобы взять свитер, и обнаружила, что вещи лежат не так. Их перебрали, перевернули, аккуратно разложили по стопочкам по какому-то совершенно другому принципу, причём всё — даже нижнее бельё. Рита закрыла шкаф, выдохнула и пошла на кухню, где Валентина Степановна ловко лепила вареники с картошкой.
— Вы трогали вещи в моём шкафу? — спросила Рита, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Свекровь подняла голову, посмотрела удивлённо и чуточку обиженно.
— Ну так я помочь хотела. Там такой беспорядок был, всё вперемешку. Я по сезону разложила — так положено. Летние отдельно, зимние отдельно.
— Это мои вещи, Валентина Степановна.
— Ну так я же не выбрасывала ничего. Господи, я хотела, как лучше. Риточка.
Через час пришёл с работы муж, и Рита рассказала ему. Он поглядел на неё с тем же выражением, что и его мама до этого.
— Ну прибралась — и спасибо, — сказал он. — У меня, кстати, она тоже прибралась. Ну реально же всё вверх дном лежало.
— У тебя может и лежало, а у меня было всё нормально так, как мне надо. Я же не просила об этом. Меня всё устраивало.
— Рита, мама хотела помочь. Она не со злым умыслом. Ну просто она одинокий человек. Ей нужно быть нужной кому-то. Она привыкла за всеми ухаживать.
— Но зачем же без спросу?
— Слушай, не строй из себя королеву драмы, я тебя прошу. Я устал и есть хочу.
— Но это же грубое вторжение в личное пространство.
Алёша закатил глаза и вышел. Рита осталась стоять посреди спальни, сжимая в руках свитер, который могла не найти, если бы не увидела своими глазами.
Ночью она лежала и думала, что в собственной квартире, в своём доме чувствует себя как на временном постое. Гостьей. Хотя нет, не гостьей — гостям не говорят, как надо правильно жарить лук.
Прошла ещё неделя, и Валентина Степановна разбила любимую кружку Риты. Ту самую, зелёную, с лимоном из Белграда. И это стало чуть ли не объявлением войны.
— Неужели нельзя быть поаккуратнее? Зачем вообще вы её трогали? — не выдержала Рита, повысив голос.
Глаза свекрови наполнились слезами.
— Неужели ты думаешь, что я нарочно? Да я сама вся испереживалась, если хочешь знать. Я куплю новую.
— Да ничего вы не купите! Я же её из другой страны привезла.
Прибежал Алёша и немедленно встал на сторону матери.
— Рита, прекрати. Это всего лишь кружка. Мама во всём нам помогает, старается для нас, а ты устраиваешь скандал на ровном месте.
И что? Прикажете объяснять, что кружка — это последняя капля? Ну да, разбитая кружка может и сущий пустяк, даже если она очень дорога Рите. И кричать на пожилого человека из-за кружки не стоит. Но если принять во внимание контекст… Однако никто ничего не принимал.
Валентина Степановна убежала в ванную плакать. Рите пришлось извиняться, а Лёша сурово поджимал губы.
С того дня Рите стало ясно, что она и Валентина Степановна находятся по разные стороны баррикады. Кружка сыграла роль перчатки, которую один из противников швырнул другому в лицо. Хотя открытой войны не было, противостояние шло вовсю. И на стороне Валентины Степановны неожиданно выступил ещё один боец — Лена.
О существовании Лены Рита знала. Это была девушка, с которой Алёша когда-то встречался. Они даже жили вместе. Дело было ещё в Нижнем Новгороде, откуда Алёша родом. Рита никогда не придавала этому значения — у каждого есть прошлое. Пробный шар был брошен, когда Рита, вопреки оккупации кухни свекровью, решила-таки сварить борщ. Он ей всегда удавался, и на этот раз получился тоже отменный. И Алёша хвалил, и даже Валентина Степановна ела, но между делом упомянула:
— А, Алёшенька, а ты помнишь, Леночка какой борщ варила? Такой наваристый, красный. А ты по три тарелки в один присест съедал. И что ж она туда добавляла-то, мастерица наша? Зажарку что ли какую особую делала?
Алёша глянул на жену умоляюще: мол, не обращай внимания, я тебя прошу. Рита промолчала.
Между тем незримое присутствие Леночки стало ощущаться постоянно. У свекрови хватало ума не говорить этого часто при Алёше, но в разговорах с Ритой имя бывшей девушки спархивало с её уст легко и непринуждённо.
— Лена была такая спокойная, с чувством юмора, тактичная. Она никогда не спорила.
— А какой у Леночки был красивый почерк! Она же всем дарила на праздники открытки, подписанные от руки. Это так мило, особенно в наши дни.
— А представляешь, Леночка умела вязать! Какие она вязала шарфики, а варежки какие — загляденье.
— У Леночки, между прочим, лёгкий характер. Она всегда легко с людьми ладила.
Рита не выдержала и пожаловалась мужу. Он посоветовал не обращать внимания.
— Ну вспоминает мама Лену, и ладно. Что ж теперь? Он-то не вспоминает. Он тебя любит.
В итоге бомба взорвалась. На очередное упоминание о святой Елене Рита, еле сдерживая рвущееся наружу бешенство, попросила больше при ней Лену не вспоминать и её, Риту, с ней не сравнивать, потому что это, в конце концов, оскорбительно и переходит всякие границы. А если Валентине Степановне никак не обойтись без воспоминаний о неведомой Леночке, то пусть тогда она говорит о ней с сыном.
Рита думала, свекровь сейчас раскричится и пойдёт в атаку, но та повела себя иначе. Театрально всплеснула руками, осела на стул, прижала ладонь к груди и горько, со слезой в голосе произнесла:
— Риточка, господи, ну прости меня. Всё-то я не так делаю и говорю. Всё не то и не к месту. А ведь я всем добра хочу. А получается…
Прибежал Алёша.
— Мам, мам, что с тобой? Сердце что ли? Ты чего?
— Да вот Риточка говорит, старая я дура. И она права, Лёш, права. Мешаю я вам. Зажилась. Риточка, ты не жалей меня. Ты в другой раз уж прямо так и скажи: «Уезжай отсюда. Не нужна ты нам тут. Лишняя ты».
Она заплакала натурально, приговаривая, какая она бедная, несчастная, больная, старая, скорее бы ей помереть. И вообще отец на том свете заждался, а она всё скрипит тут. В глазах Алёши, конечно, сцена была та ещё. Его мама плачет навзрыд. Злодейка Рита стоит с каменным лицом. Дальше всё было вполне предсказуемо: объятия, утешения, уговоры, просьбы простить, не плакать и, разумеется, оставаться сколько душе угодно. Рита и Алёша только рады.
Худой мир продержался несколько дней, а потом всё пошло по старой схеме. Правда, идеальная Леночка всё-таки стала появляться чуточку реже, впрочем, не исчезнув совсем.
А в остальном Рита всё больше чувствовала себя приживалкой, пятым колесом в телеге. Алёша, если и ощущал некоторую неловкость, в основном был всем доволен. К тому же он очень много работал, часто задерживался, и при нём женщины не ссорились.
Заговорить о том, что маме пора бы и обратный путь, ведь «несколько дней» тянулись уже третий месяц, было просто невозможно после той трагической сцены. Рита боялась, что свекровь навсегда пустила корни в их квартире, как её фикус.
Когда Валентина Степановна заявила, что подумывает продать свою квартиру в Нижнем Новгороде, а Рита и Алёша могли бы продать свою, и тогда было бы отлично купить жильё на всех побольше — «они вот как раз когда-то с Леночкой об этом и мечтали», — Рита решила, что терпеть дальше не имеет смысла. И даже попросту опасно.
Алёша ничего не ответил маме, но, зная его, Рита не удивилась, если бы он идею поддержал. Поэтому надо что-то делать. Собственная жизнь уплывала у Риты из рук.
Страничку Лены в социальной сети она нашла быстро. Общие знакомые через Алёшиных институтских друзей, пара кликов — и готова. На фотографии улыбалась симпатичная светловолосая женщина, иногда одна, иногда с ребёнком и мужем. Лена, как выяснилось, была замужем и растила сына. Рита написала коротко, представилась и попросила уделить ей несколько минут. Думала, Лена будет отмалчиваться, но та ответила буквально через полчаса, дала номер и предложила созвониться.
— Привет, можно на «ты»? — спросила Лена. Кажется, Валентина Степановна не лгала — она и вправду легко сходилась с людьми.
Рита, разумеется, согласилась.
— Дай угадаю, — сказала Лена. — Свекровь заела.
— Как ты догадалась?
— Плавали, знаем. Мягко стелет. «Леночка да Леночка, помочь хочу, совет хочу дать», а всё, что бы я ни делала — одно сплошное «невкусно, неумно, неправильно, некрасиво». Я себя чувствовала полной неудачницей.
— Она с вами тоже жила?
— Ой нет, бог миловал. Только в гости приходила. Ну, на даче, конечно, по выходным.
— Погоди. Так она что, у вас живёт?
— Милая моя горемычная. Да ты просто героиня. Как ещё с ума не сошла?
— Валентина Степановна тебя постоянно мне в пример ставит. Твой борщ, почерк, характер.
Лена весело расхохоталась.
— Да ты что? Честно? — потом стала серьёзной. — А в нашем случае была Настя, Алёшина первая любовь. Короче, подруга, скажу тебе как на духу: Валентина нас развела. Я потом долго в себя прийти не могла. Тяжело очень наш разрыв переживала. Если честно, мы были хорошей парой. Хотя теперь я рада, что не сложилось, конечно. У меня муж любимый, ребёнок. Но ты не должна позволять ей себя уничтожать, рушить ваш брак.
Лена помолчала немного и добавила:
— Самое удивительное, что она, вообще-то, не злой человек. Неплохой. Просто, наверное, не может иначе. Сына очень любит. У них ещё… ещё один ребёнок был, умер в младенчестве. Я сейчас сама мама мальчика и надеюсь, никогда не буду так себя вести, как она. Ну знаешь, иной раз как подумаю, сколько в мире опасностей, и хочется от всего на свете своего сыночка защитить, а всех, кто его недостоин, кто может его обидеть, палками отогнать. Лена снова засмеялась. — Ну, в общем, я, конечно, постараюсь не стать Валентиной Степановной. А ты борись, держись и не давай ей на шею себе садиться.
Они попрощались. Рита подумала, что, наверное, могла бы подружиться с Леной — она открытая, хорошая. Но, наверное, всё-таки вряд ли.
К важному разговору Рита подготовилась тщательно, решила, что не станет поддаваться эмоциям, продумает всё. В субботу Алёша работал, она дома. Сварила кофе себе и свекрови, достала сливки, сахар, печенье, накрыла на стол и позвала Валентину Степановну.
— Вкусно, — похвалила та и посмотрела на Риту. — А ты чего такая? Случилось что?
— Валентина Степановна, мне с вами поговорить нужно.
Пожилая женщина беспомощно оглянулась, сообразив, видимо, что поддержки сына не получит. Они в квартире одни.
— Ой, а я что-то неважно себя чувствую, знаешь, прилечь хотела.
— Валентина Степановна, вы только что встали, — мягко напомнила Рита. — Это не займёт много времени.
— Да. Ну, ладно.
— Я не ссориться с вами хочу. Просто поговорим, как взрослые люди.
Рита порадовалась — держится она вроде ровно, с достоинством, и голос не дрожит.
— Я на днях с Леной познакомилась, и мы с ней очень долго разговаривали. Вы правы, она отличный человек. Вот только удивительное дело: прежде вам так не казалось, как выяснилось.
Свекровь покраснела.
— Прежде вы считали, что она, в точности как и я, не умеет ни готовить, ни хозяйством заниматься, ни с людьми общаться.
— Ой, ну могла я покритиковать и её, и тебя.
— Ну что же, Валентина Степановна, я всё понимаю. Вы любите Алёшу, и вам кажется, что никто на свете не может с ним сравниться и быть ему хорошей женой. Потому что ангелов нет, идеальных женщин нет. А они ему и не нужны. Но, понимаете, я тоже его люблю. И я не хочу соревноваться с вами в том, кто любит его сильнее. В похожей борьбе он ведь уже потерял Лену. Как думаете, сколько ещё я выдержу, если вы будете меня постоянно критиковать, подкалывать, стараться уронить в его глазах, вывести на эмоции, представить не в лучшем свете? Я ведь не выдержу. Мы в итоге с ним расстанемся. Но вы думаете, наш разрыв сделает его счастливее?
— Я никогда не хотела, чтобы вы развелись, — возмутилась Валентина Степановна. — Что ты выдумываешь, Риточка?
— Возможно, но вы делаете всё, чтобы сделать мою жизнь невыносимой.
Свекровь хотела что-то сказать, но Рита не позволила.
— Осуждать вас не буду. Права не имею. И ругаться с вами не хочу. Но ужиться с вами в одной квартире мы не можем. Это неоспоримый факт. Значит, кто-то из нас уйдёт. Или вы, или я.
Рита набрала воздух в лёгкие.
— Хочу сказать вам первой. Лёша пока не знает.
До этого свекровь смотрела в чашку, а тут подняла голову.
— Я беременна, — сказала Рита. — Нервничать мне теперь нельзя. Бороться с вами у меня нет сил. Это вредно и для меня, и для ребёнка. Так что если вы решите, что уйти из его жизни нужно мне, то я это сделаю без боя. Я справлюсь, не переживайте. Мы с Алёшей поделим эту квартиру — она общая. Мне его доля не нужна. Без крыши над головой не останусь. Жить мне будет где. Работа есть. Родители, слава богу, живы, здоровы. Надеюсь, помогут. Ну, понимаете, тогда у вашего сына не будет семьи, у вас не будет внука. Ну, то есть я не запрещу, конечно, видеться. Но это ведь не то же самое, что растить в одной семье всем вместе, верно?
Свекровь молчала, смотрела напряжённо.
— Я не угрожаю. И я не хочу, чтобы так было. Но вы уж сами решайте. Вот, собственно, и всё, что я хотела сказать.
Рита успокоилась. До этого была вся комок нервов, а теперь высказалась — и стало легко-легко. Валентина Степановна долго смотрела в окно, ничего не говорила, а потом произнесла:
— Прости меня.
Не так, как в прошлый раз, со слезой и надрывом, а спокойно, вдумчиво.
— Рита, ты права. Перегнула я палку. Знаешь, как бывает? Вроде хочешь полезной быть, хорошей, а получается…
Она всплеснула руками, встала и подошла к Рите.
— Это что же, я бабушкой стану?
На глаза её набежали слёзы.
— Вот отец-то Алёшин… не дожил до такой радости.
Они обойнялись. Кажется, впервые это было по-настоящему, шло от души. И долго стояли так, обнявшись.
Назавтра Валентина Степановна объявила, что хочет вернуться домой. Лучшая подруга Галя звонила — скучает страшно, и квартиру нельзя надолго бросать. Про продажу её она больше не заикалась. Фикус остался.
Рита обещала за ним присматривать — он милый, симпатичный, да и кактусу Эдуарду повеселее, а то всё он один. Алёша удивился, конечно, с чего это мама вдруг так внезапно решила уехать, подозрительно посматривал на Риту, искал следы скандала пока его не было. Но мать обиженной не выглядела, Рита тоже казалась умиротворённой — значит, не поругались. Уже хорошо.
А дальше всё пошло ещё лучше. Рита и Валентина Степановна, находясь в разных городах, постепенно сближались. Порой только расстояние способно соединить людей по-настоящему.
Они часто перезванивались, разговаривали, всё лучше узнавая друг друга, и лёд между ними таял, пока не растаял окончательно. Если бы им снова предстояло жить бок о бок, как знать, чем это обернулось бы? Лучше не рисковать. Но вот так, как сейчас - замечательно.
Алёша счастлив, что гроза прошла стороной, что две его любимые женщины в итоге так хорошо поладили. А через положенный срок родилась маленькая Ангелина.
Рита сидела на кухне, пила травяной чай из новой кружки — ярко-красной, с нарисованным на боку золотым сердечком, — и смотрела в окно. На подоконнике, рядом с кактусом Эдуардом, зеленел фикус. Два растения, два разных характера, но они уживались. И даже, кажется, дружили.