С того самого дня, как Катя впервые переступила порог Таниной квартиры, её начало потихоньку подташнивать от злости. Даже не так — её раздирало изнутри едким чувством, которое она поначалу старалась не замечать, потом стала называть «объективной оценкой», а под конец уже просто выла в подушку по ночам.
Потому что нельзя было смотреть на это без боли, если ты красивая, ухоженная, с ногами от ушей и грудью, мечтой пластического хирурга, а вокруг тебя пустота.
А тут — Танька. Таня Журавлёва, которую Катя знала ещё с институтской скамьи и которая за эти годы не стала ни стройнее, ни ярче, ни интереснее. Таня ходит вечно в каком-то бесформенном свитере, с пучком на макушке, с бледным лицом без грамма косметики.
И вот эта Танька умудрилась выйти замуж за Максима.
Максима Катя увидела впервые на их свадьбе, и едва не выронила бокал с шампанским. Высокий, подтянутый, с умными карими глазами и уверенной улыбкой человека, который привык принимать решения и не спрашивать у жизни разрешения. Он смотрел на Таньку так, будто она была произведением искусства, а не серой мышью, и Катя тогда подумала: «Это какая-то ошибка. Он перепутал. Он случайно нажал не на ту кнопку жизни». А потом Максим поцеловал Таню с такой любовью, что у Кати перехватило дыхание от зависти.
С той свадьбы прошло уже три года, а Катя всё никак не могла успокоиться. Мало того что Таня заполучила такого мужчину, она ещё и приглашала Катю к ним в гости постоянно. Чуть не каждую пятницу: «Кать, приходи, мы курник испекли», или «Кать, Макс новый фильм скачал, смотреть вместе будем», или «Кать, ну что ты сидишь одна? Иди к нам, поужинаем».
И Катя ходила. Как на каторгу ходила, честное слово. Потому что ей было невыносимо видеть, как эта серая мышь живёт в большой светлой квартире с дорогой мебелью, с тёплыми пледами на диване, с фотографиями на стенах, где они с Максимом обнимаются на море, куда Катя могла только в мечтах съездить.
Она ходила и мучилась каждый раз.
— Ой, какая у вас милота, — говорила Катя, рассматривая очередную рамку с фото, где Максим целует Таньку в щеку, а та стоит с дурацкой улыбкой и с пятном муки на щеке, потому что они вместе пекли хлеб. — Прям как в сказке. Прям инстаграмная картинка.
— Ага, — Таня довольно краснела и поправляла свой дурацкий пучок волос, — мы с Максом любим что-то вместе делать. Правда, Макс?
Максим, который в этот момент возился на кухне, выходил в гостиную, вытирал руки о полотенце и смотрел на жену таким тёплым взглядом, что Кате хотелось кричать.
— Правда, — говорил он просто. — Кать, есть будешь? Я суп сварил.
— Да я не голодна, — отмахивалась Катя.
— Ну как хочешь, — Максим пожимал плечами и уходил обратно на кухню, даже не задержав взгляда на её груди, которую Катя специально выставила настолько, насколько позволяли приличия.
И вот эта несправедливость жгла Катю уже три года. Она пробовала всё: и шутила при Максиме про то, как хорошо быть замужем за таким мужчиной, и намекала, что сама бы не отказалась от такого ухажёра, и даже один раз, когда выпили лишнего, положила руку Максиму на колено под столом — «случайно», конечно, промахнулась.
Ничего не работало. Максим либо не замечал, либо делал вид, что не замечает, но всякий раз его лицо оставалось спокойным и вежливым, а взгляд пустым, когда он смотрел на Катю. Как на предмет мебели.
— Тань, — спросила Катька однажды вечером, когда Максим уехал по делам, оставив их вдвоём с бутылкой вина, — ну скажи честно, как ты его охомутала? Ты ж не красавица. Прости, но это факт. Ты ж не умнее меня, не богаче, не секс.уальнее. Как?
Танька тогда долго молчала, крутила в пальцах бокал и смотрела куда-то в окно.
— А никак, Кать, — сказала она наконец. — Мы просто встретились, когда ему было плохо. У него мама болела раком, он тогда вообще нищий был, без работы, без денег, один. А я рядом была. Я суп ему носила, я с его мамой в больнице сидела, я его выслушивала ночами, когда он рыдал. И он через это меня полюбил. Не за красоту, а за то, что я не ушла. А ты бы ушла, Кать.
— Почему это я бы ушла? — возмутилась Катя, хотя внутри всё похолодело, потому что Таня была права.
— А потому что ты привыкла только брать. И получать. А когда надо отдать, когда надо просто быть рядом и ничего не будет за это, ты сбежишь. Я тебя знаю, Кать.
— Откуда ты меня знаешь? — Катя разозлилась. — Ты вообще всегда была серой мышью и завидовала мне!
Таня усмехнулась грустно и допила вино.
— Ой, не начинай. Давай лучше спать. Оставайся ночевать.
Катя осталась. Она всегда оставалась, потому что у Тани дома было по-настоящему уютно — мягкие пледы, вкусная еда, спокойствие. Только вот это спокойствие раздирало Катю ещё сильнее.
Наутро она проснулась от запаха свежих блинов и голосов из кухни. Максим что-то тихо рассказывал Тане, та смеялась дурацким счастливым смехом, и Катя вдруг поняла, что больше так не может. Что она сейчас встанет, пойдёт туда, сядет за стол, будет жевать эти чёртовы блинчики и улыбаться, а внутри будет гореть от обиды.
«Кому Боженька даёт, с того строго спросится», — подумала она тогда мрачно.
А через месяц случилось то, что Катя сама спровоцировала, но не смогла предвидеть до конца.
Дело было в пятницу вечером. Таня уехала к маме, та приболела, нужно было отвезти лекарства и помочь с уборкой, а Максим остался дома один. Катя знала это, потому что Таня сама ей позвонила утром и сказала: «Кать, я к маме, к шести не вернусь, ты зайди к Максу, а то он опять поужинать забудет». Катя, разумеется, согласилась. Слишком быстро согласилась. Таня ничего не заподозрила, потому что она вообще ни о ком плохо не думала, такой у неё был глупый, доверчивый характер.
Катя нарядилась. Долго стояла перед зеркалом, выбирая между коротким платьем и ещё более коротким. Выбрала то, что открывало спину, мужчины это очень любят. Спина, лопатки, изгиб поясницы. Нанесла макияж яркий, но не вульгарный — смоки айс, красную помаду, тени, которые делали её глаза огромными. Волосы распустила и накрутила крупные локоны. Духи — самые дорогие, с запахом жасмина и амбры.
«Сегодня, — сказала она своему отражению, — сегодня либо пан, либо пропал».
Она купила по дороге бутылку дорогого вина и коробку конфет.
Максим открыл дверь в спортивных штанах и футболке, с зачёсанными назад влажными волосами — видимо, только из душа.
— Кать, привет, а Тани дома нет, — сказал он.
— Я знаю, — Катька улыбнулась своей самой опасной улыбкой. — Решила, нечего тебе одному скучать. Вино принесла, давай посидим, поговорим.
— Вино? — Максим посмотрел на бутылку с сомнением. — Слушай, я лучше чаю попью. Я за Таней собирался после шести ехать.
— Ой, да ладно, одно бокал, — Катя уже просочилась в гостиную, поставила бутылку на стол, села на диван, закинула ногу на ногу — так, чтобы платье задралось чуть выше колена. — Таня же не узнает. А если и узнает, то что такого? Мы же друзья.
Максим помолчал секунду, потом пожал плечами и пошёл на кухню за штопором и бокалами.
— Ладно, один бокал. Но потом ты уезжаешь, я еду за Таней.
Они сидели на кухне — большой, светлой, с Танькиными забавными магнитиками на холодильнике и горшком фиалок на подоконнике. Катя пила вино маленькими глотками и исподлобья рассматривала Максима. Как он сидит — расслабленно, но с прямой спиной. Как держит бокал — за ножку, а не за чашу, как интеллигентный человек. Как отвечает на её вопросы — коротко, вежливо, без интереса к её персоне.
Это бесило.
— Слушай, Макс, — Катька решила действовать наглее, потому что мягкий подход не работал уже три года, — а тебе никогда не казалось, что ты ошибся? Ну, с Таней?
Максим медленно опустил бокал. Его лицо не изменилось, но в глазах замерцало что-то холодное.
— Что значит — ошибся?
— Ну, — Катя подалась вперёд, положила руку на стол так, чтобы он видел её длинные пальцы с идеальным маникюром, — ты же не можешь всерьёз утверждать, что Танька — твой идеал. Она же… как бы помягче сказать… никакая. И фигура у неё, честно говоря… Ну, сама посуди. А ты — видный, успешный. Ты мог бы иметь любую. Почему ты выбрал её?
Максим откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди.
— Таня говорила, что ты иногда бываешь невозможной, но я не верил. Думал, преувеличивает.
— А вот и не преувеличивает, — Катя улыбнулась, но улыбка вышла нервной. — Я, Макс, просто за тебя беспокоюсь. Ты заслуживаешь большего. Ты заслуживаешь такую женщину, которая будет радовать глаз, которая будет блистать рядом с тобой, которая не будет ходить дома в растянутых трениках и с пучком на голове. Ты заслуживаешь меня.
Она сказала это. Сказала вслух! И в ту же секунду пожалела, потому что Максим побледнел. Не покраснел, не вспыхнул, а именно побледнел, и его челюсть сжалась так, что на скулах заходили жёлваки.
— Ты сейчас серьезно? — спросил он тихо.
— Абсолютно, — Катя уже не могла остановиться, её понесло. — Подумай, Макс. Я красивая, у меня фигура, я умею себя подать. Я могла бы быть твоей идеальной женой. А Танька… Танька серая мышь. Ты на ней из жалости женился? Или по глупости? Ну признайся, она же тебя не возбуждает.
— Катя, — голос Максима стал ледяным, — ты сейчас встаёшь и уходишь. Пока я не сказал ничего, о чём мы оба пожалеем.
— Ой, да брось! — Катя вскочила, обошла стол и остановилась прямо перед ним, нависая, стараясь, чтобы он почувствовал запах её духов, увидел вырез платья, ощутил её близость. — Ты хочешь меня. Я знаю, что хочешь. Все мужики хотят меня. Ты просто боишься. Из-за Тани боишься, из-за чувства вины. Но это же глупо, правда? Никто не узнает, Макс. А если узнает, что с того? Танька должна понять, что ты достоин большего.
И тут Максим сделал неожиданное.
Он очень медленно встал со стула, взял Катю за плечи — не сильно, даже нежно, так что она на секунду подумала, что он сдаётся — и посмотрел ей прямо в глаза.
— Послушай меня, красавица, — сказал он почти ласково. — Я тебя сейчас выкину из своей квартиры, и если ты ещё раз переступишь этот порог, пожалеешь. Если ещё раз посмеешь сказать что-то про мою жену, я сделаю так, что ты пожалеешь о том дне, когда родилась. Ты никто, Катя. Ты пустое место, обёрнутое в дорогую ткань. Таня в тысячу раз лучше тебя, красивее, умнее, достойнее. А ты дешёвая выскочка. Пошла отсюда.
Он развернул её к выходу и вытолкал в прихожую. Даже не дав надеть туфли, выставил за дверь босиком, в чулках, и швырнул следом её сумку и обувь.
— И передай Тане привет, — бросил он уже из-за закрытой двери. — Ах да, не передашь. Потому что я сам ей всё расскажу. До связи, Катя.
Дверь захлопнулась.
Катя стояла на лестничной клетке, трясясь от унижения и злости. Она натянула туфли дрожащими руками, схватила сумку и побежала вниз по лестнице, потому что лифт ждать не было сил.
Дома она рыдала до полуночи, размазывая тушь по лицу, и пила прямо из горла дешёвый коньяк, который нашёлся в баре. «Козёл, — бормотала она, — чёртов козёл, не мужик, недоносок». Но где-то в глубине души противный голосок шептал: «Ты сама виновата. Сама дура».
На следующий день, утром, ей позвонила Таня.
Катя долго смотрела на экран, потом всё-таки нажала «Ответить» с каким-то мрачным смирением.
— Алле, — сказала она хриплым с похмелья голосом.
— Катя, привет, — голос Тани был ровным, но Катька знала её столько лет, что услышала под этим спокойствием остывающую лаву. — Макс мне всё рассказал. Ты, значит, решила мужа у меня увести? Ты совсем кукухой поехала?
— Тань, это не так, — начала Катька привычно, но Таня перебила.
— «Не так»? Макс мне слово в слово пересказал, как ты сидела на кухне и говорила ему, что я серая мышь и его не возбуждаю. Ты, су.ка, про наш секс ещё не забыла спросить? С какой это стати ты вообще лезешь в чужую семью, а?
— Таня, успокойся, — Катя попыталась взять командный тон, но голос дрогнул, — ничего же не случилось. Я просто… ну, выпила лишнего, глупость сказала.
— Выпила лишнего, — передразнила Таня — Кать в моём доме, с моим мужем пыталась спать, пока я с лекарствами к больной матери ездила! Ты понимаешь, какая ты мразь, а? Нет, ты не понимаешь, потому что у тебя вместо сердца кусок льда. ты бездушная дрянь.
— Не смей меня оскорблять! — заорала Катя в ответ, чувствуя, как лицо заливается краской стыда и ярости. — Я, между прочим, могла бы его увести! Легко! Если бы захотела! А он просто дурак, раз от такой красоты отказался!
— От какой красоты, Кать? — в голосе Тани вдруг появилась насмешка. — Ты ни хрена из себя не представляешь. Ты пустышка. Красивая коробка без подарка внутри. Макс сказал, что спать с тобой не захотел бы, если б ты последней бабой на земле осталась.
— Да пошла ты, Танька, вместе со своим Максом! — закричала Катя в трубку. — Иди в жо..! И ты, и твоя сраная семейная жизнь! Ты еще сопли размазывать будешь, когда он тебя бросит ради красивой! Увидишь!
— Он меня не бросит, — Таня сказала это спокойно, даже с какой-то жалостью. — А вот тебя бросили все. И будут бросать дальше, потому что ты эгоистичная стер.ва, которая никого не любит, кроме себя. Всё, Кать. Я тебя знать не хочу. Ты мне больше не подруга. Ты вообще никто. И если я увижу тебя рядом с нашим домом, я тебе в лицо плюну. Поняла?
— Поняла, — прошипела Катька.
— Иди ты..., Катя!
Щелчок, и тишина.
Катя села на кровать, сжимая телефон в руке. Она смотреал в зеркало на свое отражение в трюмо — красивое, заплаканное, с потеками туши и растрёпанными волосами. Она была такой красивой, и такой одинокой.
Следующие два дня она не выходила из дома, заказывала доставку, пила в одиночестве и листала соцсети. Таня удалила её из друзей. Максим стал недоступен для сообщений.
Через неделю Катя пошла в супермаркет. И там, по закону подлости, хотя город и большой, она наткнулась на Таньку с Максимом. Они стояли у овощного отдела, выбирали помидоры. Танька была в бесформенном свитере, с пучком на макушке, без косметики, бледная, ничем не примечательная. А Максим обнимал её за плечи и смотрел на неё так, будто она была солнцем, которое светит только для него.
Катя спряталась за стеллаж с крупами и стояла там пять минут, сжимая в руках пачку риса и чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.
— Ненавижу, — прошептала она в пустоту. — Ненавижу эту вашу любовь.
А потом пошла к выходу, купила по дороге две бутылки коньяка и вернулась в свою пустую, идеально прибранную квартиру, где её никто не ждал и где на стенах не было ни одной фотографии.
И там она напилась в одиночестве, орала благим матом, разбила свою любимую вазу и заснула прямо на полу, уткнувшись лицом в ворсистый ковёр, который сама же и выбрала три года назад, когда была уверена, что очень скоро на этот ковёр будет ступать нога её идеального мужчины.
Но идеальный мужчина почему-то выбрал серую мышь.
Утром она проснулась с раскалывающейся головой, сухим ртом и чувством, что жизнь кончена. Но жизнь не кончилась. Просто стала ещё более пустой и горькой, чем прежде.
А где-то в центре города, в большой светлой квартире, Таня пекла шарлотку, а Максим мыл посуду и напевал что-то под нос.