Я не знаю, с чего начинается личность. Может быть, с первого звука, который мы слышим, еще не умея говорить? Или с той тишины, что предшествует первому крику? Когда я думаю о нем — об Иосифе Давыдовиче Кобзоне — я слышу не сразу песни. Я слышу долгий, гулкий звук настройки микрофона перед концертом. Тот самый момент, когда время еще не пошло, но воздух уже натянут, как струна.
Он умел держать эту паузу. Умел заставить тишину работать на себя. В этом было что-то от старых фотографий, где люди смотрят в объектив серьезно и строго, понимая, что мгновение стоит дороже денег.
Иосиф Кобзон… Стоит произнести это имя вслух — и в памяти всплывает не просто эстрада семидесятых или восьмидесятых. Всплывает целое ощущение ушедшей страны. Той, где еще верили, что песня может быть броней, а слово — поступком.
Он родился 11 сентября 1937 года в маленьком городке Часов Яр на Донбассе — там, где угольная пыль смешивалась с запахом акаций, а слово «шахтер» звучало гордо. В семье Давида Куновича Кобзона и Иды Исаевны Шойхет он был третьим сыном. И никто тогда не знал, что этот мальчик станет голосом эпохи.
Донбасс 1930-х — это особая география характера. Там не было места слюнтяйству. Там мужчиной становились рано. Когда началась война, Иосифу не было еще и четырех лет. Отец ушел на фронт. В 1943 году Давид Кобзон получил тяжелую контузию, долго лежал в госпитале, а потом… не вернулся. Встретил другую женщину, женился, остался в Москве. Мать осталась одна с тремя детьми, своей матерью и братом-инвалидом.
Ида Исаевна — вот кто был настоящим стержнем этой семьи. Она возила детей в эвакуацию в Узбекистан, в маленький городок Янгиюль под Ташкентом. Жили в глиняном домике с земляными полами. Хозяева-узбеки делились последним.
«Я с большой теплотой вспоминаю этот гостеприимный край, — писал потом Кобзон. — Конечно, жили впроголодь. Хлеб берегли пуще золота. Я по сей день ловлю себя на мысли, что не могу выбросить даже корочки».
После освобождения Украины в 1944 году семья вернулась — сначала в Краматорск, потом в Днепропетровск. Отчим, Моисей Раппопорт, фронтовик, стал для мальчика новым отцом. В семье родились еще двое братьев и сестра. Было тесно, бедно, но — тепло. Ида Исаевна, несмотря на все тяготы, сумела сохранить в детях веру в то, что главное в жизни — честность и труд.
В школе Иосиф пел везде — во дворе, в самодеятельности, на уроках. Соседка вспоминала: «Бывало, выйдет на крыльцо и запоёт — весь двор замирает». В 1948 году случилось событие, о котором он потом рассказывал скупо, но с заметным волнением. Одиннадцатилетнего мальчишку отправили в Москву, в Кремль, — петь перед самим Иосифом Сталиным и другими руководителями страны. Две песни Блантера: «Летят перелетные птицы» и «Пшеница золотая». Можете себе представить? Пацан из разоренного войной Донбасса стоит перед «хозяином» и не дрожит. Поет.
«Меня воспитала улица, — писал он в автобиографии, — к счастью, не злая. Я умел себя защищать, всегда был лидером и никогда не обижал тех, кто слабее».
Отсюда и бокс. Он пришел в секцию и всерьез увлекся. Говорят, стал чемпионом Украины среди юношей. Но однажды получил сильный нокаут — и тренер сказал: «Сынок, бокс — не твое. У тебя голос. С ним надо идти не на ринг, а к людям». Иосиф послушался. Хотя боксерская хватка — умение принять удар и не отступить — осталась с ним навсегда.
Закончив восемь классов, он пошел в Днепропетровский горный техникум. Там впервые всерьез вышел на сцену. В 1956 году — армия. Сначала «целинный набор» в Казахстане, потом — ансамбль песни и пляски Закавказского военного округа. Вот где настоящая школа! Не кабинетная, не тепличная. Солдаты — самый честный зритель. Если ты фальшивишь душой — они это чуют за версту.
После демобилизации — Москва. Поступление в Гнесинку. И параллельно — работа в цирке на Цветном бульваре. Представьте себе: будущая легенда советской эстрады поет «Мы артисты цирковые» под куполом, пока канатоходцы ходят над головой. Но это была школа. Жесткая, настоящая.
Прорыв случился в 1962 году. Песня «А у нас во дворе» Аркадия Островского. А в том же году — первый выход в «Голубом огоньке». Кобзон в образе кубинского революционера: с автоматом, с приклеенной бородой, поет «Куба — любовь моя». Это был фурор. Его запомнили. Узнали.
А потом — опала. 1964 год. Фельетон в «Советской России» «Лавры чохом». Критика, запреты, отстранение от эфира. Год тишины. Для артиста, для певца — это как смерть. Но он выдержал. Вернулся. И с каждым годом его голос становился только сильнее.
Знакомство с Робертом Рождественским и композиторами — Фельцманом, Фрадкиным, Пахмутовой — подарило нам песни, которые стали частью ДНС страны. «День Победы», «Мгновения», «Я люблю тебя, жизнь», «В землянке»… В них не было фальши. Потому что он сам помнил, что такое голод, потеря, ожидание.
Многие называли его «поющим роботом» — за безупречную дикцию, выправку, строгий смокинг. Но за этой броней билось сердце, которое разрывалось от боли, когда нужно было. Просто он не считал, что зритель должен платить за его проблемы. Зритель платит за надежду.
В 1971 году произошло событие, которое многие биографы называют главным в его личной жизни. Он встретил Нинель Михайловну Дризину. Нелли. Ей было двадцать, ему — под сорок. Мать Кобзона, своенравная Ида Исаевна, сразу приняла невестку. «Та, что надо», — сказала она. И оказалась права.
Иосиф и Нелли прожили вместе 47 лет — до самого его последнего дня. Она родила ему сына Андрея (1974) и дочь Наталью (1976). Он был строгим отцом для сына и баловал дочку. Нелли вспоминала: «Андрей тогда очень обижался, а я всегда его защищала. Но теперь понимаю, что Иосиф был прав — мальчиков надо держать строже».
Дом Кобзонов был крепостью. Сюда не пускали посторонних, здесь не было места сплетням и интригам. Здесь звучал только голос Иды Исаевны, которая до глубокой старости командовала всей семьей, и голос самого хозяина, когда он садился за рояль.
Политическая карьера Кобзона началась в 1989 году, когда он стал народным депутатом СССР. Потом — Государственная Дума, шесть созывов подряд. Он возглавлял комитет по культуре, был его заместителем. Но главное — он использовал свой вес не для пиара, а для реальной помощи людям.
28 сентября 1993 года он вошел в блокированное здание Верховного Совета и вел переговоры. Потом была Чечня, Афганистан — он дал девять концертов в Афганистане в годы той страшной войны. Солдаты в окопах, услышав его голос, вспоминали, что они — не просто пушечное мясо, они — люди, которых любят и ждут дома.
Но самый страшный экзамен случился в 2002-м. «Норд-Ост». Театральный центр на Дубровке. Террористы. Заложники. Кобзон первым пошел на переговоры. По сцене, где еще недавно звучала музыка, он шел к людям со смертными поясами. Ему было страшно. Кому не было бы? Но он пошел. И вывел из здания пятерых — женщину и троих детей.
Врачи потом спорили: спровоцировала ли эта история его болезнь? Онкологию простаты выявили в 2005 году. Но Кобзон не сдавался. Операции в Германии, осложнения, кома — все это было. А он выходил на сцену. Даже когда врачи говорили: «Вам нельзя». Он выходил. Потому что сцена — это его жизнь.
В 2015 году Кобзон попал под санкции ЕС — за позицию по Крыму. Ему запретили въезд в Европу, Канаду, Швейцарию. А он только усмехался: в США ему путь был заказан еще с 1995 года — подозревали в связях с «русской мафией». На все эти обвинения у него был один ответ: «Господа хорошие, прошу не путать, мы с вами состоим в разных профсоюзах. Вы — народные преступники, а я — народный артист».
Он ушел 30 августа 2018 года. Ему было 80 лет. Похоронили его на Востряковском кладбище в Москве — рядом с матерью.
В последний раз я видел его за несколько месяцев до смерти. Об этом рассказал один китайский профессор. Они столкнулись в холле гостиницы. Кобзон шел, опираясь на двух мужчин. Лицо бледное, мышцы лица дергались. Но он шел. Потому что через час у него был концерт.
«Не называйте меня великим певцом», — повторял он.
А мы все равно будем называть. Потому что величие — это не когда тебя хвалят при жизни. Величие — это когда после смерти твои песни поют в окопах, на свадьбах, в госпиталях. Когда мальчишки, слушая «И вновь продолжается бой», идут в армию служить, а не прятаться. Когда девчонки плачут под «А у нас во дворе» и верят в любовь.
Иосиф Кобзон записал около трех тысяч песен. Давал по двенадцать концертов в день. Его имя внесено в Книгу рекордов России как самого титулованного артиста. Он выступал в ста странах мира. Он пел для ликвидаторов Чернобыля спустя полтора месяца после аварии. Он дружил с Гагариным и, узнав о его гибели, прервал гастроли и примчался на похороны.
Это не просто биография. Это — карта нашей общей памяти.
Когда я вспоминаю его, я вижу не мавзолей из гранита. Я вижу старую черно-белую фотографию: пацан в шахтерском краю смотрит в объектив. Взгляд серьезный, немного исподлобья. Он еще не знает, что его ждет. Он просто хочет петь. Чтобы мама не плакала. Чтобы солдаты вернулись домой. Чтобы страна, которая выдержала войну, не рассыпалась на куски.
Он прожил трудную жизнь. Иногда противоречивую — таким уж было время. Но главное в ней — не скандалы и не политические перипетии. Главное — миллионы сердец, которые он согрел.
Теперь, когда наступает тишина, я иногда включаю его записи. Не на полную громкость. Так, фоном. И в комнате становится тесно. Голос — плотный, бархатный, узнаваемый с первых нот — заполняет собой всё пространство. Он напоминает о том, что человек — это не сумма прожитых лет. Человек — это сумма света, который он успел передать другим.
Иосиф Кобзон передал нам этот свет. Наша задача — не дать ему погаснуть. Петь, когда тяжело. Идти, когда страшно. Говорить правду, когда молчать выгоднее.
Он ушел, но он не умолк. Прислушайтесь. В шуме дождя, в гуле ветра, в стуке вашего собственного сердца есть доля его стальной, благородной ноты.
Так держать, маэстро. Вечная вам сцена.
---