В ночь на 5 июля 1943 года Рокоссовский позвонил в Москву. Трубку взял Сталин.
— Товарищ Сталин! Немцы начали наступление!
Пауза. И удивлённый вопрос из Кремля:
— А чему вы радуетесь?
— Теперь победа будет за нами, товарищ Сталин.
Прославленный полководец не ошибся. Но мало кто понимает, почему он был так уверен именно в этот момент. Ответ лежит не на полях сражений — а в папке с грифом «Совершенно секретно», которая оказалась в советских руках ещё весной.
Курская битва началась 5 июля 1943 года и стала одним из поворотных сражений Великой Отечественной. Принято говорить о её масштабах: восемь тысяч танков, около двух миллионов человек с обеих сторон, грандиозное танковое сражение под Прохоровкой. Но за этой громадой цифр прячется история куда более тонкая. История о том, как исход битвы во многом был предрешён не на поле боя, а в кабинетах разведки — за месяцы до первого выстрела.
Весной 1943 года на стол Сталина лёг документ, от которого перехватывало дыхание. Директива № 6 «О плане операции «Цитадель»» — полный немецкий план летнего наступления на Курской дуге. Переведённая на русский, согласованная со всеми службами вермахта. На ней не хватало лишь одной подписи — Гитлера.
Сталин ознакомился с документом 12 апреля.
Гитлер подписал его только 15 апреля.
Советский вождь держал в руках окончательный план немецкого наступления раньше, чем фюрер успел поставить под ним свою визу. Это не просто курьёз разведки. Это принципиальный момент, который объясняет весь ход событий.
Как именно эта бумага попала к советским офицерам — до сих пор вопрос без однозначного ответа. Существуют две основные версии, и обе по-своему захватывающи.
По первой — документ добыл человек с кодовым именем «Вертер». Ряд историков предполагает, что за этим псевдонимом скрывался Генрих Хоффманн — личный фотограф Адольфа Гитлера, завербованный советской разведкой. Человек, который ежедневно находился рядом с фюрером, имел доступ к его ближайшему окружению и при этом — если версия верна — методично передавал сведения в Москву.
По второй версии, источником стал Джон Кэрнкросс. Британский офицер, дешифровальщик, работавший в знаменитом Блетчли-парке, и при этом — один из участников «Кембриджской пятёрки», группы агентов, которые ещё в студенческие годы начали сотрудничать с советской разведкой. Кэрнкросс передал в Москву перехваченную и расшифрованную телеграмму немецкого генерал-фельдмаршала фон Вейхса — с точным указанием сил, которые вермахт планирует задействовать южнее Курска, в районе Белгорода.
Кто из них прав — неизвестно. Возможно, оба внесли свой вклад. Разведка редко опирается на один источник.
Важно другое: советское командование знало о «Цитадели» задолго до её начала. И именно это знание породило один из самых острых споров в Ставке за всю войну.
Что делать с этим преимуществом? Ударить первыми — или ждать?
Командующий Воронежским фронтом Николай Ватутин выступал за активные действия. Его аргумент был прямолинеен: если мы знаем, что враг готовит удар, зачем его ждать? Бить первыми, пока немцы ещё на марше.
Командующий Центральным фронтом Константин Рокоссовский занимал противоположную позицию. Он настаивал: сил пока недостаточно для наступления, зато хватает, чтобы выстроить глубокую оборону. Пусть немцы разобьются о неё — и тогда, обескровив противника, переходить в контрнаступление.
Сталин поначалу склонялся к Ватутину — активность была ему ближе по темпераменту. Но Жуков поддержал Рокоссовского. И после долгих раздумий главнокомандующий согласился: оборона.
Это решение оказалось, пожалуй, одним из самых важных за всю войну.
Немцы тянули с наступлением. Май. Июнь. Начало июля. Гитлер переносил сроки операции, рассчитывая накопить достаточно новых танков — «Тигров» и «Пантер». Советская сторона нервничала. Рокоссовский позднее вспоминал с удивлением о собственных ощущениях тех недель: «Кто бы мог подумать, что я буду так ждать наступления немцев».
За это время Красная армия успела выстроить под Курском систему обороны, не имевшую аналогов. Восемь эшелонов укреплений общей глубиной до трёхсот километров. Тысячи километров траншей, противотанковые рвы, минные поля. По насыщенности инженерными укреплениями курская оборона превзошла всё, что советская армия создавала прежде.
Немцы шли прямо в приготовленную ловушку.
Танковое сражение под Прохоровкой, которое разгорелось 12 июля 1943 года, принято считать ключевым эпизодом Курской битвы. Советские историки долгие годы писали о примерно равном числе машин с обеих сторон — около восьмисот советских танков против семисот немецких. Позднейшие исследования скорректировали эти цифры: у советской стороны, скорее всего, было больше машин, у немецкой — меньше.
Дискуссия не утихает до сих пор, и порой доходит до крайностей. Американский историк Ричард Эванс из Кембриджа, в частности, называл цифры советских потерь, которые некоторые российские исследователи считают фантастически завышенными. Его оппоненты в ответ задают простой вопрос: если всё было именно так плохо для советской стороны, почему же сразу после Прохоровки немцы начали стремительно откатываться на запад?
Советские потери в танках действительно были выше. Этому есть объяснение. Вермахт к лету 1943 года насытил свои бронетанковые части новейшей техникой — «Тиграми» с их толстой бронёй и мощной 88-миллиметровой пушкой, «Пантерами», созданными отчасти в ответ на советские Т-34. Именно Т-34 составлял костяк советских бронетанковых корпусов — машина отличная, но уступавшая новым немецким моделям в лобовой защите и вооружении.
Но задача была выполнена.
Немецкое летнее наступление — последнее стратегическое наступление вермахта на Восточном фронте — было сорвано. После Курска германская армия на востоке только отступала.
Жуков в своих мемуарах утверждал, что предсказал направление и силу немецких ударов ещё 8 апреля — до получения директивы «Цитадель», опираясь исключительно на данные войсковой разведки. Может быть. Разведка к весне 1943 года действительно работала несравнимо лучше, чем в начале войны. Советские агентурные сети в немецком тылу научились добывать оперативную информацию высокого уровня.
Курская битва завершилась к концу июля — началу августа 1943 года. Вслед за ней советские войска освободили Орёл и Белгород. 5 августа в Москве был дан первый за всю войну артиллерийский салют в честь победы на поле боя.
Историки называют Курск финальной точкой «коренного перелома» — периода, начатого Сталинградом. После января 1943 года стратегическая инициатива начала переходить к советской стороне. После июля 1943 года этот переход стал необратимым.
Но мне кажется, суть этой истории — не в масштабах сражения и не в числе танков.
Суть в том, что победа под Курском стала возможна во многом потому, что кто-то в глубине немецких штабов и в лондонских дешифровальных бункерах сделал свою работу. Имена этих людей по сей день остаются предметом споров. Один, возможно, снимал фотографии рядом с фюрером. Другой расшифровывал телеграммы в холодном английском Блетчли.
И оба — если версии верны — сделали так, чтобы в ночь на 5 июля 1943 года Рокоссовский мог поднять трубку и с нескрываемой радостью сообщить Сталину: немцы наконец пошли.
Именно туда, куда их ждали.