Феодосия узнала о телеграммах в понедельник утром. Августа Николаевна попросила позвать с телеграфа человека, продиктовала адреса по памяти и отправила каждому одинаковое: «Прошу приехать проститься. Жду до пятницы. А.Н.»
Феодосия стояла в дверях спальни и слушала. Ничего не спрашивала.
— Ты считаешь, что это глупость, — сказала Августа, не глядя на неё.
— Я считаю, что это ваш дом, — ответила Феодосия.
Телеграммы ушли в Екатеринбург и в Балашиху.
Телеграмма без подписи
Первым приехал Валерий.
Феодосия открыла дверь в среду после обеда. На площадке стоял крупный мужчина в кашемировом пальто. Ему было хорошо за пятьдесят. Пиджак под пальто топорщился на животе. Кожаный чемодан у ног.
— Феодосия? — он произнёс её имя как вопрос, хотя явно знал ответ.
— Проходите, Валерий Аркадьевич.
Он прошёл в прихожую, огляделся. Задержал взгляд на буфете красного дерева в коридоре. Потом на люстре. Потом уже как бы между прочим спросил, как здоровье Августы Николаевны.
Феодосия предложила чай. Он согласился, как будто это было само собой разумеющимся.
Пока он сидел на кухне и говорил по телефону, громко, о каком-то «объекте в промзоне», из спальни донеслось:
— Приехал?
— Приехал.
— Как выглядит?
— Хорошо, — сказала Феодосия.
— Врёшь.
Феодосия не ответила.
Через час приехала Люда с мужем. Маленькая, с перекрашенными волосами, с большой сумкой. В сумке оказались баночки с маринованными огурцами: «В дорогу собирали, всё равно не съели». Саша прошёл на кухню, поздоровался с Валерием, сел у окна. Больше за весь вечер не сказал ни слова.
В квартире стало тесно. Феодосия ушла к Августе и прикрыла за собой дверь.
Они посчитали мебель
Августа Николаевна попросила вывезти коляску в гостиную после ужина.
Феодосия развернула её в дверном проёме, и в комнате на секунду стало совсем тихо.
Потом Люда кинулась обнимать тётку, едва не опрокинув коляску. Валерий встал, поцеловал руку. Саша не встал.
Августа смотрела на каждого по очереди. Долго. Потом сказала:
— Спасибо, что приехали. Наверное, думали, что на похороны?
Люда замотала головой. Валерий усмехнулся.
— Я ещё не умерла. Пока. — Пауза. — Я позвала, потому что хочу сказать кое-что при жизни. Чтобы потом не было вопросов к завещанию.
— Августа Николаевна, — начал Валерий, — мы не за этим...
— Валера. Ты ехал сюда не прощаться. Не надо.
Он замолчал.
— Люда, ты не была здесь семь лет. Звонила на Новый год, в восемь вечера, чтобы не застать. Я не в претензии. Просто незачем было.
Люда покраснела. Саша уставился в пол.
— Феодосия восемь лет здесь. Каждый день. Когда у меня отказали ноги — она осталась. Когда я орала на неё от боли — она осталась. Я не говорю, что вы плохие. Говорю, что она была рядом. Это разные вещи.
В комнате пахло лекарствами и чужими духами: Люда побрызгала слишком много у порога.
Валерий спросил про завещание. Прямо.
— Будет завещание, — сказала Августа. — После меня узнаете.
Она устала раньше, чем разговор успел зайти в тупик. Феодосия отвезла коляску в спальню.
Августа Николаевна говорит последнее
Около полуночи Августа позвала её.
Феодосия зашла. В спальне горел ночник с жёлтым стеклом, советский, с трещиной у основания. Августа лежала поверх одеяла, смотрела в потолок.
— Сядь.
Феодосия села на край кровати.
— Квартира будет твоя. Нотариус на Тишинке всё знает. Я оформила три года назад, когда ещё могла туда добраться. Не спорь.
— Августа Николаевна...
— Я сказала: не спорь. Ты не моя родня. Ты лучше.
За окном шёл ноябрьский дождь. Где-то внизу хлопнул подъезд.
— Буфет я завещала Валере. Он давно на него смотрит. Пусть берёт. Ювелирку поровну.
Феодосия молчала. Августа скосила на неё глаза.
— Ты меня слышишь?
— Слышу.
— Хорошо. Иди спать. Завтра они уйдут рано.
Они не ушли рано. Но Августа Николаевна к завтраку не вышла.
Доктор Миненко пришёл в полшестого
Феодосия поняла в шесть утра, когда зашла проверить.
Позвонила Михаилу Павловичу Миненко: он приходил раз в неделю уже два года, знал квартиру, знал Августу. Приехал быстро.
Люда плакала на кухне над стаканом остывшего чая, который никто не наливал, налила сама, но так и не выпила. Валерий стоял в коридоре, смотрел в стену.
— Когда нотариус? — спросил он, когда доктор ушёл.
Феодосия не ответила. Пошла в спальню, прикрыла за собой дверь.
Похороны были в пятницу. На Востряковском. Пришли бывшие коллеги из школы, несколько, уже пожилые. Одна из них сказала Феодосии: «Она о вас говорила. Всегда хорошо».
Феодосия кивнула.
На поминках Валерий доел второе и спросил про нотариуса снова. Феодосия ела гречку и смотрела в тарелку. Гречка была горькой от переваренного масла, но она доела.
Нотариус на Тишинке
В понедельник все четверо приехали в контору.
Нотариус, немолодая женщина в очках, без предисловий, зачитала завещание. Трёхкомнатная квартира на Беговой улице переходила к Феодосии Игоревне Остроумовой как лицу, указанному в завещании. Буфет красного дерева, племяннику Валерию Аркадьевичу. Ювелирные украшения делились поровну между племянниками.
Валерий сидел неподвижно. Потом спросил, есть ли основания для оспаривания.
— Завещание оформлено надлежащим образом, — сказала нотариус.
— Но она не является родственницей, — он не назвал имени. — На каком основании...
— Завещатель вправе распорядиться имуществом по собственному усмотрению.
Люда смотрела на Феодосию. Без злобы, без слёз. Просто смотрела.
На улице Валерий остановился рядом.
— Я заберу буфет в ближайшее время. Надеюсь, вы не против.
— Буфет ваш, — сказала Феодосия.
Он кивнул, сел в такси и уехал в сторону Белорусского вокзала. Люда с Сашей пошли к метро. Феодосия осталась на Тишинской площади. Холодно, мелкий снег. В сумке лежала копия завещания и ключи, которые она носила восемь лет.
Буфет Валерий так и не забрал.
Феодосия иногда думает об этом. Августа Николаевна восемь лет могла позвонить племянникам. Выбрала не звонить. Потом выбрала квартиру им не оставлять.
Это справедливость или её собственный счёт с теми, кто уехал и не вернулся?
Такие истории редко выходят наружу. Подписывайтесь, здесь их архив, и в каждой свой приговор.