В лифте пятого этажа пахло сигаретами, кто-то только что с улицы. Татьяна нажала кнопку, прислонилась к стенке спиной. Под курткой, во внутреннем кармане, лежал конверт с деньгами. Плотный, тяжёлый, как маленький кирпич. В сумке, каталог плитки, загнутый уголок на странице сорок семь.
Она купила каталог в марте. Прошло восемь месяцев. Страница была потёрта на сгибе.
С кухни доносились голоса. Не один голос, два. Татьяна замерла у вешалки. Куртку сняла медленно, не торопясь. На полу, рядом с тапками Андрея, стояли синие сапоги с молнией на боку. Нина Васильевна приехала.
Семь лет с черновиком кухни
Квартиру им оставила бабушка Андрея в 2018-м, за три месяца до свадьбы. Двухкомнатная в хрущёвке на Молодёжной, в Медведково, восемь тысяч за коммуналку каждый месяц и форточка, которая не закрывается с сентября по апрель. Они забивали щель плёнкой. Каждый год заново.
Кухня была самой больной темой. Линолеум пузырился у холодильника, плитка за плитой отвалилась в 2022-м, её держал малярный скотч в два слоя. Андрей говорил: «Сделаем.» Они три раза ездили в строительные магазины, купили проект кухни за девять тысяч рублей, тубус с чертежами стоял в кладовке. Татьяна в марте нашла хороший бежевый травертин в «Петровиче» на Дмитровском. Страница сорок семь в каталоге.
Нина Васильевна появилась в их жизни не сразу. Первые два года было нормально: приезжала на праздники, привозила банки с огурцами и пирог с капустой. Потом Гале, сестре Андрея понадобились деньги на техникум, двадцать тысяч, «ненадолго». Андрей отдал. Потом Галя нашла курсы: тридцать пять тысяч, «для карьеры». Потом дача осталась без дров, сорок тысяч. Потом снова Галя, что-то про машину.
Про дрова узнали случайно, через месяц после того, как деньги ушли. Татьяна нашла в кармане куртки чек из банкомата на снятие сорока тысяч и спросила, куда. Андрей объяснил. Дрова, мама, дача. Татьяна спросила, почему не сказал сразу. Андрей ответил, что «не хотел скандала».
Всякий раз Татьяна считала. Два года назад не выдержала.
— Андрей, мы всё лето откладывали на кухню. Ты отдал матери сорок тысяч, не спросив меня.
Он смотрел в пол. Потом сказал:
— Она же мать. Как я могу отказать.
— Нет, ты скажи мне: как?
— Ну... Это было её на дрова. Там бы совсем без отопления зимой.
Татьяна перевела взгляд на плитку у плиты. На малярный скотч. Потом на тубус с проектом кухни в углу.
— Хорошо, — сказала она. — Понятно.
Больше она про кухню вслух не говорила. Считала молча. В марте купила каталог. На всякий случай.
Сегодня в кассе ей выдали квартальную премию. Сто двадцать тысяч рублей наличными. Конверт тяжёлый. Хватило бы на плитку, на укладку, на новые фасады и, если поторговаться в «Петровиче», ещё бы осталось.
Синие сапоги у порога
Татьяна поставила сумку на тумбочку у зеркала. Каталог вытащила, держала в руках. Из кухни слышалось ровное бульканье воды, картошка, скорее всего.
Голос Нины Васильевны несло хорошо: она с детства привыкла говорить громко, объясняла тем, что дом в Лобне стоял у железнодорожного переезда.
— Сейчас же, Андрюша, время такое. Квартира хорошая, в Митино, хозяйка нормальная. Галя сама нашла, не я. Ей же нужно начать жить самостоятельно.
Голос Андрея, приглушённый, неохотный:
— Мам, у нас кухня три года стоит. Таня нашла плитку...
— Плитка подождёт. Плитка никуда не денется.
Пауза.
— Залог и первый месяц — девяносто тысяч. Раз в жизни такое. Работу ей обещают, вот встанет на ноги и сама тебе вернёт.
Татьяна слышала, как Андрей молчит. Это молчание она знала. Это было молчание человека, который уже согласился, просто ещё не сказал.
Нина Васильевна продолжала, голос стал тише, задушевнее:
— Ты же понимаешь, Андрюшечка, Галя без нас пропадёт. Вот встанет на ноги, найдёт нормального человека, сама всё отдаст, мы ещё с ней хороший Новый год встретим. Ты же у меня один такой.
Слышно было, как стул сдвинулся. Нина Васильевна встала, у неё всегда скрипела правая нога стула.
— Андрей, — сказала Нина Васильевна, уже не голосом, а тоном, — при Татьяне же неудобно просить. Потом поговорим. Но ты подумай.
Это была кульминация просьбы. Татьяна слышала это «ты подумай» уже раза четыре за семь лет. После него Андрей всегда переводил деньги.
Она прислонилась к стене в прихожей. Каталог в руках был тёплый, долго несла прижатым к телу. Страница сорок семь.
Кто-нибудь из нас промолчал бы?
Может, и промолчала бы. Раньше. Три раза уже молчала.
Татьяна вышла из прихожей.
Трое на десяти квадратных метрах
Нина Васильевна сидела у окна, на том стуле, который Татьяна считала своим. Руки сложила на колени, на одном мизинце, облупленный малиновый лак. Андрей стоял у плиты, смотрел в кастрюлю с картошкой.
На столе лежала её же собственная ложка, которой Нина Васильевна помешивала чай. И рядом, Татьяна сразу увидела, пирожок из пакета: Нина Васильевна всегда приезжала с пирожками, домашними, с капустой. Заходить просто так она не умела.
В кухне стояло тепло, духи у Нины Васильевны были из тех советских, которые держатся на ткани часами, что-то тяжёлое, сладкое, напоминало о сельском универмаге.
Татьяна поставила каталог на стол.
— Здравствуйте, Нина Васильевна.
— А, Танечка. Мы тут разговариваем. Андрюша, расскажи ей про Галю.
Андрей поднял на Татьяну глаза. Она взяла конверт из-под куртки, положила на стол рядом с каталогом. Нина Васильевна посмотрела на конверт.
— Это что?
— Премия, — сказала Татьяна. — Квартальная.
Нина Васильевна откинулась на спинку стула.
— Ну и отлично. Очень вовремя. С Галей вопрос решается.
— Галя живёт в Лобне семь лет, — сказала Татьяна. — Работу ещё не нашла.
— Вот именно. Нашла теперь, в Митино предложили. А без квартиры как ехать?
— На электричке.
Нина Васильевна поджала губы. Малиновый лак на мизинце переломился посередине.
— Танечка, я понимаю, ты откладывала. Но Галя же не чужая. Она Андрею сестра. Отдаст, когда на ноги встанет.
— Последний раз «отдаст, когда встанет» мы слышали про дрова для дачи. Три года назад, — сказала Татьяна.
Тишина была плотной. Только картошка булькала.
— Ты считаешь? — спросила Нина Васильевна. Без раздражения, с любопытством. Будто Татьяна достала записную книжку в неподходящий момент.
— Считаю. Это моя работа.
Андрей у плиты кашлянул.
— Мам, Татьяна права в том, что мы копили. Мы три года кухню делаем.
Нина Васильевна повернулась к нему медленно.
— Три года «делаете»? Что сделали-то? Скотч на плитке, и всё. Выберете другую статью. Или в долг возьмите.
— В долг у кого?
— Сами решайте. Не дети.
Она снова перевела взгляд на Татьяну, и в этом взгляде было что-то, что Татьяна видела впервые, что-то прямое и без прикрас.
Нина Васильевна встала. Она была невысокой, но умела занимать место, расправляла плечи, поднимала подбородок.
— Знаешь, что я тебе скажу. Ты сюда в готовую квартиру пришла. Не своя она была. Андрей и один тут жил бы, не нуждался.
Кровь толчком прошла в висках. Не злость. Что-то холоднее.
— Нина Васильевна. Семь лет назад я пришла сюда с двумя чемоданами. Мы вместе платили коммуналку, вместе брали кредит на машину, вместе откладывали на кухню. Я тут не квартирантка.
— Не квартирантка, конечно. Но и хозяйкой себя особо не веди.
Андрей у плиты не двигался.
Татьяна посмотрела на него. Долго, в упор.
— Андрей, — сказала она. — Скажи мне, что думаешь ты.
Он взял деревянную ложку, переложил с одной руки в другую.
— Ну, Галя в сложной ситуации...
— Галя в сложной ситуации семь лет, — повторила Татьяна.
— Она же сестра мне.
Конверт не открыли
Татьяна взяла конверт со стола. Положила во внутренний карман.
— Нина Васильевна, подождите в коридоре, пожалуйста. Мне нужно поговорить с мужем.
Нина Васильевна хмыкнула. Прошла мимо, задев плечом дверной косяк. В коридоре слышно было, как она надевает пальто.
Андрей смотрел в кастрюлю.
— Слушай, — начал он.
— Нет, ты слушай. — Татьяна говорила тихо. Горячая картошка пахла со всей кухни. — Либо ты идёшь к ней и говоришь, что денег нет. Либо ты объясняешь, что я тут не квартирантка. Третий вариант: едешь в Лобню.
— Это же моя мать.
— Я знаю.
— И Галя одна.
— Я знаю. — Она достала телефон, нашла номер «Петровича». — Ты решай. У меня время есть.
Андрей поставил ложку на подставку. Снял фартук. Крикнул в коридор:
— Мам, собирайся, я тебя провожу.
Нина Васильевна в коридоре молчала. Потом сказала:
— Правильно.
Андрей не взял ничего. Ушёл в куртке, какая была на вешалке. Дверь закрылась тихо, без хлопка.
Татьяна выключила плиту. Картошка доварилась, но уже переварилась. Перелила в дуршлаг, поставила под холодную воду. Запах горячего пара, крахмал и что-то кисловатое.
На столе стоял каталог, страница сорок семь всё ещё была загнута.
Конверт она не открывала. Ни один рубль с него не потратила ни в ту ночь, ни на следующий день.
Андрей вернулся через три дня. Без звонка, с дорожной сумкой, которую взял, скорее всего, у матери в Лобне.
Татьяна к тому времени созвонилась с замерщиком из «Петровича» и договорилась на субботу. Ещё успела посмотреть видео на ютубе про укладку травертина своими руками и сохранить три ролика в закладки.
На кухне по-прежнему держался скотч у плиты. Линолеум пузырился у холодильника. Всё было как раньше.
Они поговорили. Долго. Андрей не сказал, что был неправ, но сказал, что понял. Татьяна не потребовала больше. Спросила только одно: если мать попросит ещё раз, что он ответит?
Андрей посмотрел в окно. За окном в Медведково был ноябрь, серый и мокрый.
— Скажу, что не могу, — сказал он.
Татьяна кивнула. Пошла ставить чайник.
Каталог остался лежать на кухонном столе. Загнутая страница сорок семь.
Раз в день такая история. Подпишитесь, чтобы не пропустить.
Татьяна поставила ультиматум. Права или нет?