Столбик месяцев и сумм. Аккуратный почерк, ровные колонки. В одной строчке стоял адрес на Волоколамском – квартира, которая «пустует», потом номер телефона. А рядом – помесячные платежи: восемнадцать тысяч, восемнадцать тысяч, восемнадцать тысяч, восемнадцать тысяч. С того месяца, как она к нам переехала.
Я перечитала строчку дважды. Потом закрыла обложку и положила на стол. Квартира не пустует, не пустовала ни одного дня.
Я достала телефон и набрала номер из блокнота. Мужской голос ответил сразу.
– Здравствуйте, я по поводу квартиры на Волоколамском, – сказала я, и сама не узнала свой голос. – Таисия Валерьевна просила уточнить, все ли в порядке.
– А, да, все нормально, – голос расслабился. – Передайте ей, что за май переведу в срок, как обычно.
Я положила трубку. Пальцы покалывало. Я подвинула телефон на край стола и стояла, упершись обеими руками в столешницу, пока перед глазами не перестало плыть.
Потом пошла в комнату свекрови и начала складывать ее вещи в пакет. Руки двигались быстро, не от страха, а от чего-то горячего, что поднималось изнутри. Кофты, тапочки, коробка с лекарствами, пакет с нитками. Я складывала аккуратно, не швыряя, и от этой аккуратности, наверное, было еще страшнее.
Таисия Валерьевна вернулась из магазина. Вошла в комнату с пакетом продуктов. Увидела. Вся подобралась, будто ей сейчас придется держать удар.
– Ты что творишь?!
Я положила блокнот поверх вещей.
– Однушка на Волоколамском, которая пустует. Я позвонила жильцу. Он платит вам восемнадцать тысяч в месяц. Четыре месяца. Семьдесят две тысячи.
Свекровь не дрогнула. Сняла очки, сложила, убрала в карман фартука – привычный жест, которым она выигрывала себе секунду.
– Это моя квартира, что хочу, то я и делаю! А к сыну я имею право приехать, я мать!
– А вы имеете право врать?
Тогда Таисия Валерьевна повернулась к Андрею. Он молча стоял на пороге, не зная, куда деть руки, и свекровь ткнула в него пальцем.
– Андрей. Скажи ей. Ты же знал.
Никто не шевельнулся. Я перевела взгляд на мужа.
– Знал?
Он осел на край кровати. Заговорил глухо, запинаясь, не отрывая глаз от пола.
Да, знал с самого начала. Мать сдает квартиру с первого месяца. Молчал, потому что мать нашла у него букмекерское приложение. Он играл на ставках. Проиграл столько, что пришлось продать машину. Не коробка полетела, ему просто нечем было закрыть долг. Машину продал за триста восемьдесят тысяч, двести пятьдесят ушло на покрытие проигрыша, остальное – на жизнь, даже не на ипотеку.
Удалил приложение, остановился. Но мать увидела раньше. И поставила условие: или она живет у нас и контролирует сына, или Агата узнает, куда делись машина и зарплата.
– Я думал, мать поживет пару месяцев и уедет. А потом каждый день хотел сказать и не мог. Чем дольше молчишь, тем труднее.
Я стояла посреди комнаты и складывала в голове цифры. Машина. Ставки. Арендные деньги в карман свекрови. Ипотека, из которой я плачу половину. И все это время мне говорили, что я плохая жена, а на самом деле прикрывали чужой проигрыш.
– Ты знал, что мне каждый день говорят, какая я никчемная, – я говорила тихо, сама удивляясь, что не кричу. – Слышал, как она предлагает «другую подыскать». И молчал, потому что проигрался и было стыдно.
Андрей обхватил руками затылок и уставился в пол.
– Я думал, потерплю, она уедет, и ты не узнаешь. Ни про мать, ни про ставки.
– Ты не терпел. Ты прятался. А терпела я.
Таисия Валерьевна вклинилась:
– Видишь, какой мой сын! Тряпка! Это я его тянула всю жизнь! И сейчас тяну!
Я даже не повернулась к ней. И тут свекровь закричала. Голос не имел ничего общего с ее обычным строгим тоном. Подбородок задрожал, лицо обмякло, проступили морщины, которых я раньше не замечала.
– Что вы понимаете?! Вы молодые, здоровые, у вас все впереди! А мне кто поможет, когда ноги откажут?!
Палец ткнул в Андрея, и она осеклась. Сказала больше, чем хотела.
Мне не стало ее жалко. Но я расслышала. За тридцатью годами стажа, за переставленной посудой, за орхидеей на чужом подоконнике стояла женщина, которая боялась остаться одна. И эта женщина все это время врала мне в лицо.
Первое, что рвалось наружу, сказать, что это не мои проблемы. Но я задержалась, потому что выгнать старого человека с криком, значит, стать такой же.
И я заговорила без тепла, ровно, как говорю с поставщиками, когда они срывают сроки.
– Таисия Валерьевна, завтра вы едете к себе. Квартира у вас есть, деньги тоже. Вам тут нечего делать.
Свекровь дернулась что-то сказать, но я продолжила:
– А если хотите, чтобы вас пускали в этот дом,то за четыре месяца, что вы тут жили, заплатите. Коммуналку и еду. Это не просьба.
Она промолчала, ноздри раздулись, рот сжался в нитку, но кивнула.
Я повернулась к Андрею.
– А ты мне покажешь выписки. Все. За полгода. Завтра. И каждую пятницу будешь показывать телефон. Хочешь, чтобы я осталась, – начинай с этого.
Он опустил голову еще ниже. Не сказал ни слова.
Свекровь уехала на следующий день. Задержалась в прихожей, стоя с сумкой в одной руке и горшком в другой.
– Орхидею заберу.
– Забирайте.
Дверь закрылась. Я осталась в коридоре. Щелкнул замок, и квартира стала больше, словно стены раздвинулись на полшага. Я прошла на кухню, переставила кактус на середину подоконника, туда, где все это время стояла орхидея. На пластике остался круглый след от горшка, светлое пятно на пожелтевшем фоне. Я провела по нему пальцем и села на табуретку.
Не заплакала. Просто сидела и дышала. Напряжение, которое держало меня весь день, отпустило разом, и тело сделалось тяжелым, как после двенадцатичасовой смены.
Я просидела так минут двадцать, пока не замерзли руки. Потом встала и пошла ставить чайник.
***
Прошло шесть недель. Таисия Валерьевна перевела часть денег за коммуналку и еду. Остальное – «на днях, как пенсия придет». Может, правда, отдаст. Может, нет.
Андрей каждую пятницу кладет телефон экраном вверх на кухонный стол. Сам предложил. Выписки чистые, приложений нет, ставок нет. Но по средам он стал задерживаться на работе. Говорит, подработка, на соседнем участке предложили халтуру. Я не проверяю. Пока не проверяю.
На подоконнике стоит мой кактус. Место орхидеи пустое. Круглый след выгорел и стал почти незаметен, но я знаю, где он. И каждое утро, когда наливаю воду в чайник, смотрю на это место и думаю о том, что четыре месяца – достаточный срок, чтобы разучиться верить, но короткий, чтобы научиться заново.
Права я была, что выставила свекровь за один день и потребовала деньги? Или с живым человеком, пусть и обманщицей, можно было иначе, не ультиматумом, а нормальным разговором?