— Лида, ты понимаешь, что мать в деревне на одних сухарях сидит, а ты тут шикуешь, вторую пачку сосисок в корзину кидаешь? — Сергей стоял посреди супермаркета, грозно нависая над тележкой, в которой сиротливо лежали две пачки «Молочных», десяток яиц и пакет кефира.
Лидия внимательно посмотрела на мужа. В его глазах читалась такая скорбь по родительскому благополучию, будто Антонина Викторовна жила не в благоустроенном доме с газовым отоплением, а в землянке времен Наполеона.
— Сережа, эти сосиски — Паше. Он завтра на сутки заступает, ему что, святым духом питаться? А твоя мама вчера по телефону полчаса расписывала, как она накупила саженцев элитной жимолости. По триста рублей за кустик. Если это голод, то я — королева Шантеклера.
— Жимолость — это витамины! — патетически воскликнул Сергей. — А ты меркантильная. Женщина должна быть берегиней, а ты калькулятор в юбке. Короче, я перевел ей тридцать тысяч. С твоей карты. Моя-то пустая, я вчера за твою машину кредит закрыл.
Лида замерла у полки с солью. Третье мая. Праздники в разгаре, впереди еще неделя выходных, а семейный бюджет только что совершил прыжок веры в бездонный карман свекрови. Тщательно спланированный поход в строительный за линолеумом для кухни накрылся медным тазом, причем таз этот явно был из нержавейки и с антипригарным покрытием.
— Знаешь, дорогой, — Лида аккуратно вернула сосиски на место, — я передумала. Мы не будем брать сосиски. И кефир не будем. Раз мама — приоритет, значит, переходим на подножный корм. Ты же у нас любитель природы.
Дома атмосфера была «праздничной», как в отделении реанимации. Лида молча разбирала сумки, в которых красовались две буханки хлеба и пакет сечки.
В комнате Паша, двадцатиоднолетний оболдуй, чей рост уже давно перевалил за метр девяносто, пытался найти в холодильнике следы былой роскоши. Рядом Аня, студентка первого курса, сосредоточенно красила ногти ядовито-зеленым цветом, игнорируя запах растворителя, который смешивался с ароматом старого холодильника «Бирюса».
— Мам, а где еда? — Паша уставился на пачку пшена. — Это мы что, кашей будем три дня питаться?
— Это не просто каша, Пашенька, — Лида смахнула невидимую соринку со стола. — Это символ нашей сыновней преданности. Папа решил, что Антонине Викторовне нужнее. У нее там жимолость вянет без финансовой подкормки. Так что грызем сухари и радуемся за бабушку.
Сергей, сидевший в большой комнате перед телевизором, громко фыркнул.
— Начинается! Опять из мухи слона раздуваешь. Мать одна, а вас много. И вообще, Лида, я твой тон не одобряю. Если ты не хочешь помогать моим родителям, значит, ты не уважаешь меня. А если не уважаешь — зачем мы вообще вместе? Я, может, развода хочу после таких слов.
Лида застыла с тряпкой в руке. Развод. Какое красивое, гордое слово. В пятьдесят пять лет оно звучит как приглашение на курорт, где нет грязных носков, вечно голодных детей и свекрови, чьи аппетиты растут пропорционально курсу валют, хотя живет она в деревне Гадюкино.
— Развод? — переспросила Лида, и в ее голосе послышались нотки старой доброй иронии. — Сереженька, это же дорого. Госпошлина, раздел имущества... А у нас, напоминаю, тридцать тысяч улетели на алтарь жимолости. Так что на развод тебе придется копить. Или у мамы попроси, она добрая.
— Ты издеваешься! — Сергей вскочил с дивана. — Я серьезно! Ты ставишь свои хотелки выше семейных ценностей.
— Семейные ценности — это когда на кухне есть что поесть, — отрезала Лида. — С сегодняшнего дня, Сережа, я больше не даю ни копейки на твои «благотворительные взносы». Хочешь помогать маме — иди на вторую работу. Вон, в магазине грузчики нужны. И на бензин я тебе больше не подкину. Пешком ходить полезно, для сердца хорошо и для кошелька безопасно.
Четвертое мая прошло под знаком великого поста. Лида демонстративно сварила пустую кашу на воде. Сергей жевал ее с видом великомученика на допросе, обильно поливая соевым соусом, найденным в недрах шкафа.
— Мам, ну реально, — Аня отложила телефон. — Я хотела туфли купить к празднику, мы же договаривались.
— К бабушке, доченька, все вопросы к бабушке, — Лида невозмутимо протирала зеркало в прихожей. — Бабушка теперь наш главный акционер. У нее контрольный пакет наших завтраков и твоих туфель. Можешь позвонить ей, поздравить с майскими. Может, она тебе веточку жимолости пришлет. Экспресс-почтой.
Телефон зазвонил как раз в этот момент. На экране высветилось «Антонина Викторовна».
— Лидочка! — голос свекрови был бодр и полон жизни. — Ой, спасибо Сереженьке, выручил! Я тут увидела в каталоге такие садовые качели — кованые, с балдахином! Как раз тридцать тысяч стоили, акция была до пятого числа. Теперь буду сидеть как барыня, чай пить. Вы приедете на девятое? Я вас щавелем угощу!
Лида посмотрела на Сергея, который пытался втянуть голову в плечи.
— Приедем, мама, обязательно, — Лида улыбнулась так, что Аня непроизвольно отодвинулась. — Прямо восьмого вечером и нагрянем. Всем составом. У нас как раз дома еда закончилась, так что мы к вам — на полное обеспечение. Дней на десять. Сережа так соскучился, что готов даже огород перекопать. Весь. Под жимолостью тоже.
В трубке воцарилась тишина. Было слышно, как в деревне Гадюкино где-то вдалеке залаяла собака.
— На десять дней? — голос Антонины Викторовны стал заметно тоньше. — Так у меня же... это... ремонт в гостевой комнате! Краской пахнет! Здоровью вредно!
— Ничего, мама, мы люди привычные, — сладко пропела Лида. — Нам главное — семья. Вместе в тесноте, да не в обиде. Ждите, пакуем чемоданы.
Пятое и шестое мая прошли в режиме «холодной войны». Сергей демонстративно не разговаривал с женой, пытаясь изобразить оскорбленное достоинство. Получалось плохо, потому что достоинство постоянно хотело есть. Лида же, напротив, была подозрительно весела. Она достала из кладовки старые сумки и начала демонстративно складывать туда вещи.
— Паша, бери побольше свитеров, в деревне по ночам холодно, — командовала она. — Аня, бери тетрадки, будешь к сессии готовиться на свежем воздухе. Между прополкой грядок и поливом жимолости.
— Я не поеду, — буркнул Сергей. — У меня машина барахлит.
— Так мы на электричке! — Лида всплеснула бы руками, если бы не держала тяжелый утюг. — Как в старые добрые времена. Романтика! Бутерброды с солью возьмем, кипяток в термосе. Главное же — внимание. Ты же сам говорил: мать одна. Вот и поедем, отдадим долг сыновней любви. По полной программе.
Сергей понял, что Лида не шутит. Лида вообще редко шутила, когда дело касалось семейного бюджета, который она кропотливо собирала по крупицам, экономя на собственных сапогах.
Вечером седьмого мая Сергей подошел к жене на кухне. Лида в это время сосредоточенно изучала счет за коммунальные услуги.
— Лид, ну хватит. Мать звонила. Она... в общем, она сказала, что качели ей привезли с браком, и она их вернула. Деньги на карту назад пришли.
— И? — Лида даже не подняла головы.
— И она их мне переслала. Сказала, что перепутала немного... думала, у нас лишние.
— Лишние у нас только иллюзии, Сережа, — Лида наконец посмотрела на мужа. — Значит так. Деньги сейчас переводишь обратно на мою карту. Это раз. Второе — завтра мы идем и покупаем линолеум. Тот самый, дорогой, который мне понравился. И третье — ты звонишь своей маме и внятно, по-русски объясняешь, что наш банк закрыт на технический перерыв до следующей пятилетки.
— Она обидится...
— Пусть обижается на жимолость, она молчаливая, всё стерпит. А если я еще раз услышу слово «развод» в контексте твоих семейных трат — я соглашусь. И поверь мне, Серёженька, при разделе имущества я заберу даже твои любимые рыболовные снасти. Продам их на рынке, а на вырученные деньги куплю себе путевку в санаторий. Одноместный номер, без детей, мужей и свекровей.
Восьмого мая в квартире пахло свежестью и клеем. Паша и Сергей, пыхтя и чертыхаясь, раскатывали на кухне новый линолеум с узором под дуб. Аня помогала матери расставлять баночки со специями на полках.
— Красиво получается, — признал Сергей, вытирая пот со лба. — Слушай, Лид, а может, правда к матери на выходные съездим? Просто так, без чемоданов. Шашлык пожарим...
— Можно и съездить, — милостиво согласилась Лида. — Только мясо покупаешь ты. С тех денег, что ты на обедах сэкономил, пока кашу ел. И учти, я проверю, чтобы это была шейка, а не суповой набор.
Вечером, когда дети разошлись по своим делам, а Сергей уснул перед телевизором, Лида сидела на новой обновленной кухне и пила чай. Тишина была нарушена лишь жужжанием холодильника. Вдруг на телефон пришло сообщение. Лида глянула на экран и хмыкнула.
Это была Антонина Викторовна. Но на этот раз в сообщении не было просьб о помощи. Свекровь прислала фотографию. На снимке она сидела на тех самых кованых качелях, которые якобы «вернула с браком», и довольно улыбалась в камеру.
— Ах ты, артистка погорелого театра, — прошептала Лида, увеличивая фото.
На заднем плане, за качелями, виднелась чья-то мужская фигура в знакомой синей куртке. Лида прищурилась. Куртка была точь-в-точь как у младшего брата Сергея, Олега, который уже три года «искал себя» и не работал.
Лида отставила чашку. Значит, тридцать тысяч ушли не только на качели, но и на содержание «любимого младшенького», а Сергей, судя по всему, об этом прекрасно знал и просто покрывал брата.
Лида еще раз внимательно изучила фотографию, подмечая детали: на столе рядом со свекровью стояла подозрительно знакомая бутылка дорогого коньяка, который Лида покупала Сергею на юбилей и который «чудесным образом» исчез из бара неделю назад. Картинка в голове начала складываться в очень интересную мозаику, и юмор ситуации начал приобретать зловещие оттенки.
***
— Сережа, проснись, — Лида легонько хлопнула мужа по плечу полотенцем. — Там по телевизору твой любимый фильм показывают. «Место встречи изменить нельзя». Как раз тот момент, где Горбатый говорит: «Сдается мне, мил человек, что ты стукачок».
Сергей подпрыгнул на диване, протирая заспанные глаза.
— А? Что? Лида, который час?
— Время открытий, Сереженька. Посмотри-ка на экран, — она поднесла телефон к самому его носу. — Видишь эти качели? А видишь за ними куртку Олега? А коньячок на столе узнаешь? Тот самый, юбилейный, который «испарился» из шкафа вместе с твоей совестью.
Сергей побледнел. В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как на кухне капает кран, который он обещал починить еще к Первомаю.
— Лид, ну я... я просто хотел как лучше. Мать сказала, что Олега с работы поперли, коллекторы одолели. Она плакала в трубку, говорила — родная кровь. Я не мог иначе.
— Родная кровь, значит, — Лида присела на край кресла, сложив руки на груди. — А мы тут, выходит, так, мимо проходили? Паша на подработке в две смены пашет, Аня в одних кроссовках второй сезон бегает, а мы тридцать тысяч дарим тридцатилетнему лбу на качели и коньяк? Знаешь, Сережа, «Лед тронулся, господа присяжные заседатели».
Девятое мая началось не с парада, а с решительного сбора вещей. Но на этот раз Лида паковала не сумки с вещами, а коробку с вещами Сергея.
— Ты что делаешь? — Сергей в ужасе наблюдал, как его любимые рыболовные сапоги и коллекция журналов «За рулем» отправляются в картонное изгнание. — Мы же договорились! Линолеум постелили!
— Линолеум, дорогой, постелен на мои премиальные, — отрезала Лида. — А ты сейчас берешь свои «семейные ценности» и едешь к маме. Прямо на эти самые качели. Будете с Олегом на пару жимолость окучивать и коньяком горе заливать. Раз ты так печешься о материнском благополучии, то лучшим подарком для нее будешь ты сам. Живой и здоровый. И голодный.
— Лида, это же вымогательство! Куда я поеду? Там ремонт!
— Ничего, краска — она для ума полезна, — Лида выставила коробку за дверь. — А я пока подумаю, стоит ли мне менять замок или сразу подавать на алименты для Ани. Ей еще три года учиться, а у нас, как выяснилось, бюджет резиновый — на всех лоботрясов хватает.
Паша и Аня, наблюдавшие за сценой из коридора, хранили партизанское молчание. Паша только одобрительно кивнул матери, когда та протянула Сергею пакет с той самой сечкой, купленной в день «великого поста».
— На, возьми. Будешь кашу варить. Для укрепления родственных связей.
Прошла неделя. В квартире воцарился непривычный покой. Пыль на полках отсутствовала не потому, что Лида ее фанатично терла, а потому, что в доме стало меньше народа и лишней суеты. Лида купила себе новые туфли — не по цене крыла самолета, конечно, но такие, в которых чувствуешь себя женщиной, а не тягловой лошадью.
Вечером двенадцатого мая в дверь позвонили. На пороге стоял Сергей. Вид у него был помятый, как у прошлогоднего лопуха.
— Мать... — начал он, запинаясь. — Мать меня выставила. Сказала, что я много ем, а Олег — натура тонкая, ему тишина нужна для поиска новой работы. И что качели скрипеть начали от моего веса.
Лида облокотилась о косяк, рассматривая мужа со смесью жалости и иронии.
— И что, Сереженька? Где же та самая «родная кровь»? Оказалась жиже воды?
— Лид, пусти. Я все понял. Я зарплатную карту тебе отдал, заблокировал ее, новую сделаю — сразу на твой телефон привяжу. И Олега в черный список занес. И мать... маме сказал, что теперь помощь — только продуктовыми наборами. Лично привезенными и проверенными.
Лида вздохнула. Она знала, что этот момент настанет. Бытовой реализм — штука жестокая: принцев на белых конях в пятьдесят пять не завозят, а этот, свой, хоть и обалдуй, но кран чинить умеет, когда припрет.
— Ладно, заходи, «возвращение блудного попугая». Коробка твоя в кладовке. Но учти, Сережа: еще одна «жимолость» в нашем бюджете — и ты будешь жить на качелях до самых заморозков. А теперь иди чини кран. Он уже не капает, он рыдает над твоей судьбой.
Сергей, подхватив коробку, юркнул в квартиру. Лида закрыла дверь и улыбнулась своему отражению в зеркале. Справедливость — это не когда все наказаны, а когда дома тишина, в кошельке порядок, а на кухне лежит свежая шейка для шашлыка, который они все-таки пожарят в ближайшие выходные. Только уже по ее правилам.