Трофим приехал с мандаринами. Из сетки в пакет, пакет на тумбочку. Так, будто тут супермаркет, а не травматология.
— Рим. Ну как ты там?
Римма чуть поправила трубку капельницы. Два сломанных ребра. Правая рука в лубке. Упала с крыльца. Так она объяснила фельдшеру, когда та спрашивала второй раз с особым выражением.
— Нормально, пап.
Трофим сидел и смотрел на дочь. Он был из тех отцов, которые не умеют плакать при детях, но умеют молчать так, что лучше бы заплакали.
— Слава приезжал вчера, — сказала Римма.
— Знаю.
— Он беспокоится.
— Конечно.
Трофим взял мандарин, покрутил в руках и положил обратно. За окном февраль стучал ветром в стекло. Римма смотрела в потолок и считала трещины.
Галочку поставили. Её или его.
Семь лет назад, в первый раз, Слава просто толкнул её. Они поругались из-за мусора, который он не вынес три дня. Ерунда. Но он развернулся и толкнул, не по-детски, со всей силы, и Римма влетела плечом в дверной косяк.
Она тогда уехала к Дине, подруге со школы, жила у неё в Красково двое суток. Решила: утром подаёт на расторжение брака.
Утром Дина ушла на работу. Осталась его голосовуха в телефоне. «Рим, мне не за что оправдываться. Ты и сама знаешь, что спровоцировала. Но без тебя не могу. Приезжай.»
Она приехала. Потом стало стыдно, за свои двое суток с Диной. Слава расплакался, хрипел, говорил про «квиты». Один к одному. Оба сделали то, за что можно разойтись. Римма решила: они в расчёте.
— Если он снова… — начал Трофим однажды, за год до больницы.
— Пап, не начинай. Он для нас столько сделал.
Это было правдой. Слава возил её на работу и забирал. Раз в неделю они ехали вместе в «Перекрёсток» и он нёс все пакеты. Когда Трофим лежал с сердцем, Слава месяц возил его на обследования в Балашихинскую больницу. «Если надо — лично переговорю с заведующим», говорил так, что Трофим потом признавался Аглае: «Хороший зять».
Аглая не соглашалась. Но молчала.
Аглая смотрела правильно
Аглая, младшая, была из тех людей, которые замечают не слова, а паузы между ними. Ещё с осени она смотрела на Римму, как на человека, которого что-то выключает изнутри. Тихо. Постепенно.
В ноябре она пришла к ним без звонка и застала Римму на кухне с фингалом под тоналкой. Слава в это время разговаривал по телефону в комнате, громко смеялся.
— Ты откуда?
— Дверью, — сказала Римма и отвернулась к плите.
В декабре Аглая спросила напрямую. Они стояли в лифте.
— Рим. Это он?
— Нет.
— Рим.
— Аглая, не лезь. Ты не понимаешь.
Аглая вышла на своём этаже. Обернулась.
— Я понимаю ровно столько, сколько нужно, чтобы позвонить папе.
Римма ехала вверх и думала о том, что отца нельзя впутывать. У него сердце. И Слава его любит взаправду. А папа любит Славу. Если сказать, мир треснет, и осколки достанутся всем.
Шарф. Слава всегда завязывал ей шарф у подъезда. Плотно, аккуратно, с заботливым похлопыванием по плечу. Соседи смотрели из окна. Улыбались. «Вот как надо», говорила бабка с первого этажа. По лицу, никогда. Руки тоже в полном порядке.
Дача в Красково
В мае Слава предложил съездить на дачу к Трофиму. Расчистить участок, пожарить шашлык. Аглая позвала с собой Дениса, её тогдашний, тихий парень, умел молчать в уместных местах.
В субботу вечером Аглая нашла Римму у бани. Та сидела на чурбаке и смотрела в землю.
— Он снова?
Римма не ответила. Из бани пахло сырым деревом и дымом. В доме слышался смех: Слава что-то рассказывал Трофиму.
— Рим. Я позвоню.
— Аглая, не смей.
Аглая достала телефон.
Позже, когда Трофим вышел из дома с лицом, которое Аглая видела один раз в детстве, когда к ним в дом пришли с плохой новостью, Слава вышел следом и увидел, что все смотрят на него. Он не растерялся. Расправил плечи, начал говорить про «семейное», про то что никто не понимает, как оно случается в браке.
Трофим его не перебивал.
— Пакуй вещи, — сказал Трофим, когда Слава замолчал. — Я вызываю участкового. Рима, молчи.
Участковый приехал через двадцать минут.
Слава уехал. Паспорт взял. Больше не позвонил.
Незнакомка с конвертом
Через три недели, когда дело о расторжении брака уже было подано, Трофим передал Римме конверт. Без марки. Без обратного адреса. Молодая женщина, светловолосая, принесла его в пятницу утром и попросила отдать Римме лично.
Внутри было письмо на двух листах. Почерк мелкий, аккуратный.
«Я не знаю, правильно ли делаю. Но совесть не даёт молчать. Он жил с нами пять лет. Параллельно. Мы не знали, что вы есть. Я думала, что он разведён. Дочке сейчас три года. Он называл её Ритой. Может, это было в честь вас — не знаю. Простите, что написала.»
Римма прочитала. Сложила листы. Положила конверт на стол рядом с кружкой.
За окном пахло тополиными почками. Во дворе дети гоняли мяч. Трофим сидел через стол и ждал, что она скажет.
Она ничего не сказала.
Потом встала, налила себе чаю и спросила у отца, хочет ли он ещё.
Семь лет она защищала его от отца. Шарф у подъезда. Пакеты из магазина. Поездки в больницу. Всё это складывалось в одну картину, и в другую тоже. Одновременно. А она видела только ту, которую он ей показывал.
Если такие истории вас не отпускают, подпишитесь: здесь чужие тайны, о которых дома предпочитают не говорить.