— Ты что, совсем голову потеряла?! — Мать стояла посреди кухни, держа в руках Ленину кружку с чаем, будто собиралась её запустить. — Он же старше тебя на двенадцать лет! Двенадцать, Лена!
— Мам, ну что за крик с утра...
— Это не крик! — Валентина Сергеевна поставила кружку на стол с таким грохотом, что ложечка подпрыгнула. — Это разговор. Нормальный, человеческий разговор, который ты почему-то не хочешь слышать.
Лена потянулась к холодильнику. Внутри было пусто, если не считать банки с огурцами и чьего-то одинокого йогурта. Она закрыла дверцу и повернулась к матери.
— Сергей хороший человек.
— Хороший! — мать засмеялась коротко, без веселья. — Хороший! В его возрасте у нормальных людей уже семья, дети, ипотека выплачена. А он что? Ходит по молоденьким, хорошенький такой.
— Он разведён. Это не преступление.
— Разведён! — Валентина Сергеевна схватила полотенце и начала вытирать чистый стол. — Значит, от него уже одна ушла. Умная женщина, видать. А ты следующая на очереди?
Лена промолчала. Взяла со стола телефон, посмотрела на экран. Сообщение от Сергея: «Доброе утро. Как ты?»
— Ты мне не отвечаешь? — мать остановилась. — Лена.
— Я слушаю, мам.
— Нет, ты в телефон смотришь. — Валентина Сергеевна подошла ближе, голос стал тише, что было даже хуже громкого. — Доченька. Я же вижу, как ты светишься. Вижу. Но ты подумала, что будет через пять лет? Ты молодая, тебе захочется детей, а ему уже сорок три. Он уже пожил.
— Ему сорок один.
— Один, три — какая разница!
— Большая разница, мам. Два года — это большая разница.
Мать отвернулась к окну. За стеклом моросил мелкий дождь, капли ползли по подоконнику, где стояли три горшка с геранью — бордовой, розовой и белой. Валентина Сергеевна завела их ещё когда Лена была в школе. Поливала каждое утро, разговаривала с ними вполголоса.
— Я хочу его видеть, — сказала мать неожиданно.
Лена подняла голову.
— Что?
— Хочу посмотреть на этого твоего Сергея. В глаза. — Валентина Сергеевна повернулась, сложила руки на груди. — Зови его на воскресный обед.
— Мам, ты же только что...
— Я сказала то, что думаю. Теперь хочу думать с информацией. Зови.
Лена несколько секунд смотрела на мать. Что-то в этом предложении было не то. Слишком спокойное. Слишком ровное для человека, который только что грохотал кружками.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Позову.
Мать кивнула и пошла в коридор. Уже оттуда крикнула:
— И пусть не опаздывает. Я не люблю, когда опаздывают.
Лена написала Сергею: «Воскресенье. Обед у мамы. Ты готов?»
Ответ пришёл через минуту: «К чему именно?»
Она чуть не улыбнулась. Написала обратно: «Ко всему».
За окном дождь усилился. Герань на подоконнике стояла тихо — бордовая, розовая, белая, — и по виду совершенно не переживала за то, что будет в воскресенье.
Воскресенье началось с запаха жареного лука и тихой войны.
Валентина Сергеевна встала в семь. Достала скатерть — ту, льняную, которую стелила только на праздники и когда хотела произвести впечатление. Лена увидела её и поняла: мать готовится серьёзно.
— Помочь? — спросила она с порога кухни.
— Справлюсь. — Короткий ответ, взгляд в кастрюлю. — Иди оденься нормально.
— Я в пижаме, мам. Ещё девяти нет.
— Он приедет в час. Значит, у тебя четыре часа, чтобы выглядеть как человек.
Лена налила себе кофе и ушла в комнату. Через стену слышала, как мать передвигает кастрюли, что-то бормочет себе под нос, открывает и закрывает ящики. Ритм был знакомый — так Валентина Сергеевна работала, когда нервничала, но не хотела показывать.
Сергей приехал без двух минут час. Позвонил снизу:
— Я у подъезда. Цветы брать было правильной идеей?
— Зависит от цветов.
— Хризантемы.
Лена помолчала секунду.
— Поднимайся.
Дверь открыла сама. Сергей стоял на пороге в тёмно-синей рубашке, с хризантемами и бутылкой вина. Выглядел спокойно — почти слишком спокойно для человека, которого ведут на смотрины.
— Готова? — тихо спросил он.
— Это тебе надо быть готовым, — так же тихо ответила она.
Из кухни раздалось:
— Это кто там шепчется в коридоре? Проходите уже!
Сергей посмотрел на Лену. Она кивнула в сторону кухни — мол, вперёд. Он шагнул первым.
Валентина Сергеевна стояла у плиты. Обернулась не сразу — помешала что-то в кастрюле, поставила ложку, только потом повернулась. Оглядела Сергея сверху вниз. Медленно. Без улыбки.
— Валентина Сергеевна, — сказал он и протянул цветы. — Рад познакомиться.
Мать взяла хризантемы. Посмотрела на них.
— На похороны носят, — сказала она спокойно и поставила букет в раковину. — Мойте руки. Садитесь.
Борщ был хорошим. Это Лена знала точно — мать плохой борщ не варила принципиально. Но ела за столом одна только тишина.
Валентина Сергеевна разлила по тарелкам, села напротив Сергея и взяла ложку. Смотрела в свою тарелку. Потом подняла глаза.
— Где работаете?
— Строительная компания. Проектирование.
— Своя?
— Партнёрская. Нас трое.
Мать кивнула. Снова ложка. Снова тишина. Лена почувствовала, как под столом у неё напряглась нога.
— Были женаты? — спросила Валентина Сергеевна.
— Мам. — Лена отложила ложку.
— Я спрашиваю человека, а не тебя.
Сергей не дёрнулся. Ответил ровно:
— Да. Семь лет назад развёлся.
— Дети есть?
— Нет.
— Почему?
Пауза. Совсем короткая, но Лена её почувствовала.
— Не получилось, — сказал Сергей.
Валентина Сергеевна отложила ложку, промокнула губы салфеткой.
— Не получилось — это у кого не получилось? У вас обоих или у вас одного?
— Мама! — Лена резко встала. Стул скрипнул. — Ты что себе позволяешь?
— Я позволяю себе узнать, кто садится за мой стол и ест мой борщ.
— Это не допрос!
— А что это, по-твоему? Светская беседа?
Сергей поднял руку — негромко, без слов, просто жест. Лена посмотрела на него. Он слегка качнул головой — сядь.
Она села. С трудом.
— Валентина Сергеевна, — сказал он спокойно, — вы можете спрашивать всё, что считаете нужным. Я отвечу.
Мать смотрела на него несколько секунд. Что-то в её лице чуть изменилось — не смягчилось, нет, но стало другим. Она снова взяла ложку.
— Почему она? — спросила тихо. — Вокруг полно женщин вашего возраста.
— Потому что Лена — это Лена, — сказал он просто. — Других объяснений нет.
— Красиво говорите.
— Я не говорю красиво. Я говорю как есть.
Валентина Сергеевна встала, забрала свою тарелку, понесла к раковине. Спиной к столу сказала:
— Второе сейчас будет.
Лена выдохнула. Потянулась к стакану с водой. Сергей тихо, почти беззвучно, сказал ей:
— Нормально.
— Это не нормально, — так же тихо ответила она.
— Нормально, — повторил он. — Она волнуется. Просто по-своему.
С плиты донёсся запах тушёной картошки с мясом. Валентина Сергеевна гремела крышкой, не оборачивалась. На подоконнике за её спиной стояла герань — бордовая, розовая, белая.
И вдруг мать спросила — не оборачиваясь, в сторону окна:
— Вы знаете, что она по ночам плачет, когда думает, что я сплю?
Лена замерла.
— Мам...
— Молчи. — Валентина Сергеевна обернулась, посмотрела на Сергея. — Знаете?
Он смотрел на неё прямо.
— Нет, — сказал он. — Не знал.
Тушёная картошка стыла в тарелках.
Валентина Сергеевна вернулась за стол. Не торопилась. Поставила блюдо, поправила солонку, которая никуда не съехала. Потом села и сложила руки перед собой — как на совещании, где сейчас будет принято важное решение.
— Плачет третий месяц, — сказала она ровно. — С тех пор, как вы познакомились. Думаете, я не слышу?
— Мама, это не то, что ты думаешь. — Лена почувствовала, как к горлу поднимается что-то горячее. — Я не...
— Ты счастлива — и одновременно боишься. — Мать посмотрела на неё. — Я тоже так жила. Тридцать лет назад. Только мне некому было сказать.
Молчание накрыло стол плотно, как скатерть.
Сергей смотрел на Валентину Сергеевну. Она смотрела на него. Лена смотрела на свои руки.
— Чего вы боитесь? — спросила мать. Не Лену — его. — Честно.
Он не отвёл взгляд.
— Что не успею. — Голос остался ровным, но в нём появилось что-то, чего Лена раньше не слышала. — Что она захочет то, что я уже не смогу дать. Что однажды она посмотрит на меня и увидит разницу. Не в годах — в жизни.
Валентина Сергеевна молчала.
— Поэтому я ей говорю, — продолжал он. — Постоянно говорю: подумай. Не спеши. Я никуда не денусь, но подумай.
— А она что? — тихо спросила мать.
— Говорит, что уже подумала.
Лена резко встала. Отошла к окну. Встала рядом с геранью, повернулась спиной к столу — точь-в-точь как мать полчаса назад.
— Вы двое, — сказала она в стекло, — сейчас обсуждаете меня так, будто меня здесь нет.
— Лена... — начал Сергей.
— Нет, подожди. — Она обернулась. — Мама, ты хочешь знать, почему я плачу? Потому что я первый раз в жизни не знаю, правильно ли то, что я чувствую. Понимаешь? Первый раз. Со мной всегда было всё понятно — школа, институт, работа. А тут я смотрю на него и не понимаю, откуда это взялось и что с этим делать. Вот и плачу.
Валентина Сергеевна смотрела на дочь. Долго.
— Я в твои годы тоже не понимала, — сказала она наконец. — Твой отец пришёл, и я три недели не спала нормально. Думала — что это вообще такое? Откуда?
— Ты никогда этого не рассказывала.
— А ты не спрашивала.
Пауза. Другая — не тяжёлая, а какая-то осторожная.
Мать повернулась к Сергею. Смотрела на него долго, без спешки. Он не отводил глаз и ничего не говорил. Просто сидел и смотрел в ответ.
— Вы понимаете, — сказала Валентина Сергеевна медленно, — что если обидите её, я этого не забуду? Никогда. Ни через год, ни через двадцать лет.
— Понимаю.
— И не прощу.
— Понимаю и это.
Мать взяла вилку. Посмотрела на остывшую картошку. Потом неожиданно сказала:
— Хризантемы, между прочим, не только на похороны. Я просто проверяла, как вы реагируете на провокации.
Сергей поднял на неё взгляд.
— И как?
— Нормально, — сказала Валентина Сергеевна и впервые за весь день чуть-чуть, самым краем губ, улыбнулась. — Картошка остыла. Сейчас разогрею.
Она встала и пошла к плите. Лена смотрела на Сергея. Он смотрел на неё. Ничего не сказал — просто еле заметно пожал плечами.
За окном дождь наконец перестал. Мокрые листья на ветке прилипли к стеклу, и сквозь них пробивалось бледное, неуверенное солнце — как человек, который давно не выходил из дома и немного забыл, как это делается.
— Сергей, — позвала мать от плиты, не оборачиваясь. — Вино открывайте. Оно, поди, уже нагрелось от ожидания.
Вино оказалось хорошим. Это признала даже Валентина Сергеевна — молча, одним коротким кивком, но всё же.
Картошку доели. Мать заварила чай, достала из буфета вазочку с печеньем — ту, которую обычно прятала от самой себя на верхней полке. Лена заметила это и ничего не сказала.
— Вы в шахматы играете? — спросила вдруг Валентина Сергеевна.
Сергей поднял глаза от чашки.
— Играю.
— Плохо или хорошо?
— Смотря с кем.
Мать встала, пошла в комнату. Вернулась с деревянной доской — старой, с потёртыми углами. Поставила на стол.
— Моя, — сказала она коротко. — Ещё от отца осталась.
Лена смотрела на доску. Сколько себя помнила, мать не играла ни с кем. Доска стояла в шкафу за стопкой старых журналов.
— Мам, ты же не играла сто лет...
— Двадцать два года, — поправила Валентина Сергеевна и посмотрела на Сергея. — Составите компанию?
Он взял доску, осмотрел фигуры. Одна ладья была надломлена у основания — держалась, но еле-еле.
— Составлю, — сказал он. — Только предупреждаю: я не поддаюсь.
— Я тоже, — ответила мать и впервые посмотрела на него без прищура.
Лена собрала тарелки, отнесла к раковине. Пустила воду. Слышала за спиной, как мать расставляет фигуры, как Сергей что-то говорит вполголоса, как она коротко отвечает. Не слова — интонации. Осторожные. Ещё не тёплые, но уже без острых углов.
Она вымыла тарелки, вытерла руки. Обернулась.
Мать и Сергей сидели друг напротив друга над доской. Валентина Сергеевна держала в руке коня, смотрела на позицию. Сергей ждал. Не торопил.
— Лена, — сказала мать, не отрывая взгляд от доски. — Чай себе налей. Мы тут надолго.
Лена налила чай. Села в стороне, взяла телефон, но смотрела не в экран — на них двоих.
Мать поставила коня. Сергей чуть наклонился вперёд. Что-то сказал — тихо. Валентина Сергеевна хмыкнула.
Не засмеялась. Просто хмыкнула. Но этого было достаточно.
За окном герань на подоконнике стояла в луче позднего солнца — бордовая, розовая, белая. Надломленная ладья на краю доски держалась. Пока держалась.