Деревня Боровое Нижегородской области в конце 20-х годов жила своей обычной жизнью, которая уже начинала стремительно меняться под напором новой власти. Церковь закрыли еще в 26-м, колокола сняли и отправили на переплавку для индустриализации. Вместо купола теперь красовалась красная звезда, а в самом здании разместили сельский клуб.
Старики крестились втайне, молодежь вступала в комсомол и пела песни про мировую революцию. Но были вещи, от которых не отказывались ни старые, ни молодые. Когда болел ребенок, когда женщина не могла разродиться, когда скотина *хирела* без видимой причины, все шли к Марфе Осиповой. Она жила на краю деревни, в небольшой избе с огородом, где росли не только картошка и капуста, но и десятки трав, каждая со своим назначением.
Марфа знала, что зверобой лечит раны, что мать-и-мачеха помогают от кашля, что чабрец успокаивает нервы, а полынь прогоняет хворь из тела. Знание это передавалось в ее семье из поколения в поколение, от бабки к матери, от матери к дочери. Но у Марфы была только дочь, которая умерла в младенчестве, а потом родился Степан.
Мальчик рос не по годам серьезным и вдумчивым, с пяти лет помогал матери собирать травы, запоминая, где какая растет и для чего годится. Марфа учила его не просто названиям растений, но и особой премудрости. Травы нужно собирать в определенное время, при определенной луне, с особыми словами.
— Не магия ты, Степка, — говорила она, отрывая листья медуницы на рассвете, — а уважение к природе. Все живое имеет свой ритм, свой час силы. Научишься чувствовать эти ритмы, станешь настоящим целителем.
Степан слушал, впитывал, запоминал. У него была удивительная память, как губка, впитывающая воду. Один раз увидев растение, он уже никогда его не забывал. Но самым странным было другое. Мальчик иногда знал вещи, которым его никто не учил. Однажды, когда ему было 7 лет, он сказал матери, что к вечеру придет баба Дуся с больным внуком.
Марфа удивилась, но к вечеру действительно пришла баба Дуся, таща за руку плачущего мальчишку с распухшей щекой.
— Откуда знал? – спросила мать потом.
Степан пожал плечами.
— Просто знал, как будто кто-то шепнул.
Деревенские сначала посмеивались над этим, но потом привыкли. «У Марфы сын тоже с даром», – говорили между собой и шли к ней за помощью еще охотнее.
А времена становились все более опасными для таких, как Марфа. В 1930 году началась коллективизация. Крестьян сгоняли в колхозы, кулаков раскулачивали и ссылали в Сибирь. В деревню приехали уполномоченные из города, молодые, в кожаных куртках, с наганами на поясах. Они проводили собрания, требовали сдавать зерно, скот, инвентарь. Тех, кто сопротивлялся, объявляли врагами народа.
Марфа в политику не лезла, она вступила в колхоз, как все, работала на общих полях, выполняла трудодни. Но по вечерам продолжала принимать людей, лечила травами, шептала заговоры. И вот тут начались проблемы.
Одним из приехавших уполномоченных был Григорий Самойлов, 30-летний парень из рабочей семьи, верящий в светлое будущее и беспощадный к любым пережиткам прошлого. Он увидел в Марфе врага номер один.
— Товарищи колхозники! – гремел он на собраниях. – Мы строим новый мир, мир науки и разума. А вы все еще бегаете к этой ведьме со своими суевериями. Она морочит вам головы, отвлекает от строительства социализма.
Поначалу крестьяне отмалчивались. Что там говорить? А Марфа помогает, это факт. У кого таблетки в сельской больнице закончились, у кого денег на врача нет, а к Марфе иди, она не откажет. Возьмет, чем можешь заплатить: яйцами, молоком или вообще ничего не возьмет, если совсем бедный.
Но Самойлов не унимался. Он стал собирать досье. Расспрашивал, кто к Марфе ходит, что она делает, что говорит. Нашел нескольких комсомольцев, готовых свидетельствовать против нее. «Она распространяет религиозные предрассудки», — писал он в отчетах. — «Подрывает авторитет советской медицины, занимается шарлатанством и одурачиванием трудящихся».
В 1933 году случился первый серьезный конфликт. Приехала комиссия из области проверять, как идет борьба с вредителями и религиозными пережитками. Самойлов устроил показательное собрание. Марфу вызвали к правлению колхоза. Она пришла спокойная, в чистом платке, с прямой спиной. Рядом шел 11-летний Степан, держа мать за руку.
Зал был полон. Кто-то пришел из любопытства, кто-то по приказу, кто-то, чтобы поддержать Марфу молчаливым присутствием. Самойлов стоял за столом президиума, рядом с ним сидели члены комиссии — двое мужчин в городских костюмах с партийными значками на лацканах.
— Гражданка Осипова, — начал один из комиссаров. — Вам предъявляется обвинение в распространении суеверий, в подрыве советской медицины, в обмане трудящихся. Что скажете в свое оправдание?
Марфа молчала. Степан сжимал ее руку все крепче.
— Товарищ Самойлов утверждает, что вы занимаетесь колдовством, шептунством, что используете это для наживы. Так ли это?
Марфа наконец заговорила. Тихо, но так, что ее услышали в дальнем углу зала.
— Я никого не обманываю. Я помогаю людям тем, чему научилась от своей матери и бабки. Травы лечат, это правда. Слово доброе тоже лечит. Я никого не принуждаю. Кто хочет, приходит. За деньги не прошу. Что дадут, то и хорошо.
— А ведь это называется частной практикой! – вскочил Самойлов. – Незаконная медицинская деятельность плюс пропаганда религиозного мракобесия!
Тут встал дед Семен, самый старый в деревне, участник еще той Первой мировой.
— Слышь, комиссар, а ты знаешь, что Марфа моему внуку жизнь спасла? Воспаление легких у парнишки было. В больнице сказали «не жилец», а Марфа выходила. Травами, компрессами. Жив, пацан! Здоров!
— Это совпадение! – отрезал Самойлов. – Наука таких случаев не признает!
Но тут зашевелился зал. Посыпались голоса: «А мне она скотину выходила!», «А мне от головной боли помогла!», «Мою жену при родах спасла!».
Комиссары переглянулись. Ситуация выходила из-под контроля. Старший комиссар поднял руку, требуя тишины.
— Товарищи, я понимаю вашу благодарность. Но законы есть законы, гражданка Осипова. Вам выносится предупреждение. Прекратите незаконную деятельность, направьте энергию на общественно полезный труд. В противном случае последуют санкции. Собрание закрыто.
Марфа кивнула и вышла. Степан шел рядом, чувствуя, как дрожит ее рука. Но лицо матери оставалось спокойным.
— Мама, а ты перестанешь людям помогать? – спросил он, когда они дошли до своей калитки.
Марфа посмотрела на сына долгим взглядом.
— Степка, запомни. Если у тебя есть дар помогать людям, и ты им не пользуешься из-за страха, ты предаешь самого себя. Пусть грозят, пусть запрещают. Но когда ко мне приходит человек с бедой, я не могу отказать. Не могу и не буду.
Степан кивнул, он не до конца понимал смысл слов, но чувствовал их важность, запомнил на всю жизнь. После собрания Марфа стала осторожнее, принимала людей не днем, а по вечерам, просила не говорить лишнего. Но как удержать язык в деревне, где все все знают друг о друге? Слухи продолжали доходить до Самойлова, и он кипел от бессилия.
Этот человек искренне верил, что борется за светлое будущее, что уничтожает темное прошлое. В его картине мира не было места для полутонов. Есть правильное, есть неправильное. Марфа Осипова со своими травами и заговорами однозначно относилась ко второй категории. И он ждал случая.
Случай представился осенью 1934 года. Заболела дочка местного кузнеца Петрова, девочка лет пяти, Машенька. Началось, как обычная простуда, но быстро перешло в что-то серьезное. Температура под 40, ребенок бредит, задыхается. Петров побежал к Марфе. Она пришла, осмотрела девочку, поняла, что тут травами не поможешь.
— Это дифтерия, Семеныч, нужен врач, срочно, и сыворотка. Я могу состояние облегчить, но вылечить только врач.
— Так до райцентра 20 верст, пока доедешь... – запаниковал Петров.
— Запрягай лошадь, поезжай немедленно, а я с Машей посижу, сделаю, что смогу.
Петров умчался, Марфа осталась с больной девочкой. Всю ночь она прикладывала компрессы, чтобы сбить жар, поила отварами, облегчающими дыхание, шептала над ребенком слова, которые передались ей от матери. К утру девочка вроде бы получше стала, температура упала, дыхание выровнялось, но потом все резко ухудшилось. Марфа видела: дело плохо, нужен врач. Где же Петров?
Он вернулся к обеду без врача. Оказалось, доктор уехал в область на конференцию, а фельдшер был *пьян стельку* и не мог даже встать. Сыворотки в аптеке не оказалось. Что делать? Петров был на грани истерики. Марфа честно сказала:
— Я не знаю, Семёныч, эта болезнь серьёзная, мне не под силу.
Но Петров умолял:
— Пробуй, пробуй всё, ты же знахарка, должна знать!
И Марфа пробовала, делала все, что знала, и даже то, в чем не была уверена. Но к вечеру Машенька умерла, тихо, в жару, захлебнувшись собственной слизью, от которой Марфа не смогла ее спасти. Петров рыдал над телом дочери, а Марфа стояла в стороне, бледная, с опущенными руками.
— Прости, Семеныч, не смогла.
Но горе людей часто ищет виноватого, и Петров в своем отчаянии нашел его. Ни себя, ни пьяного фельдшера, ни отсутствующего врача, а Марфу.
— Это ты виновата! – закричал он, когда первый шок прошел. – Ты ее заговорила, околдовала. Если бы не ты, может, сама бы выжила.
— Семеныч, одумайся! – попыталась успокоить его жена Петрова. – Марфа хотела помочь.
— Помочь? Угробила ребенка, вот что!
На следующий день Петров пошел к Самойлову, рассказал все. Самойлов слушал, и глаза его загорелись. Вот оно, вот конкретное дело. Ребенок умер после вмешательства шарлатанки. Через неделю Марфу вызвали в НКВД. В районном отделении ее допрашивали двое суток. Вопросы были жесткими, обвинения страшными.
— Вы занимались незаконной медицинской практикой. В результате ваших действий скончался ребенок. Вы понимаете, что это убийство?
— Я пыталась помочь, — повторяла Марфа. — Я говорила, нужен врач.
— Но вы продолжали свои манипуляции, применяли неизвестные вещества, шептали неизвестные слова. Это называется колдовство. А колдовство — это враждебная советской власти деятельность.
Следователь НКВД приехал в деревню через неделю после смерти девочки Петровых. Молодой человек в кожаной куртке, с папкой под мышкой. Остановился в правлении колхоза, вызвал Марфу Осипову. Она пришла спокойно, в чистом платке, держа за руку 12-летнего Степана.
— Мальчика оставьте за дверью, — сказал следователь.
Степан сел на лавку в коридоре, слышал сквозь тонкую дверь голоса. Допрос длился три часа. Потом Марфу отпустили, велев никуда не отлучаться.
— Дело будет рассматриваться в особом порядке, — сказали на прощание.
Две недели они жили как обычно. Марфа работала в колхозе, Степан ходил в школу. Только по вечерам мать становилась задумчивой, подолгу сидела у окна. Однажды позвала сына.
— Степка, если со мной что случится, иди к тетке Дарьи в Подлесное. Работящий растешь, не пропадешь. Учись хорошо. И запомни: что бы ни говорили люди, я хотела помочь. Намерения были добрые.
Степан испугался, но мать обняла его крепко. Утром 20 ноября 1934 года к дому подъехала черная машина. Вышли трое – следователь, председатель сельсовета и милиционер. Постучали. Марфа открыла, уже одетая, как будто ждала.
Следователь развернул бумагу.
— Постановлением тройки НКВД Нижегородской области от 18 ноября 1934 года гражданка Осипова Марфа Ивановна признана виновной в шарлатанстве, повлекшем смерть несовершеннолетней Петровой Марии, а также в антисоветской агитации. Приговорена к высшей мере наказания — расстрелу, с немедленным исполнением.
Марфа выслушала спокойно, попросила только:
— Дайте попрощаться с сыном.
Пять минут разрешили. Степан обхватил мать, вцепился в ее юбку.
— Не надо, мама!
Марфа гладила его по голове.
— Тише, сынок, ты сильный, справишься. Живи честно, помогай людям, не держи зла.
— Время! – крикнул милиционер.
Марфу увели. Степан попытался бежать следом, но председатель удержал.
— Не надо, парень!
Степан вырвался, побежал, прячась за домами. Марфу повели на околицу, где начинался лес. Там стояли трое солдат с винтовками. Собрались деревенские, человек двадцать. Баба Дуся плакала. Дед Семен стоял с опущенной головой. Петров был тоже, смотрел в землю. Степан забрался в кусты за баней на краю деревни. Оттуда все видно.
Следователь зачитал приговор громко. Спросил:
— Последнее слово?
Марфа кивнула.
— Я никого не убивала. Хотела спасти, не смогла. Прошу прощения у Петровых. Злого умысла не было.
Помолчала, потом добавила, глядя в сторону кустов:
— Дети все помнят. Добро и зло. Пройдут годы, каждый получит по заслугам.
— Хватит болтать! — сказал следователь.
Солдаты подняли винтовки. Марфу поставили к дереву. Она не отвернулась, не закрыла глаза, нашла взглядом кусты. И в последний миг губы зашевелились. Беззвучно, быстро. Степан чувствовал: мать передает ему что-то. Не слова, а знания, силу, волю. Внутри раскрывалось что-то, в голову вливался поток. Имена трав, способы лечения, заговоры, тайны. Все сразу лавиной.
— Огонь! — грянул залп. Марфа упала.
Степан стоял молча, впившись ногтями в кору дерева, смотрел на тело матери. Тишина. Птицы замолчали. Люди расходились молча. Петров ушел первым, сгорбленный. Степан сидел в кустах больше часа, потом встал. Слез не было, только холод и клятва. Он отомстит всем, но не сейчас. Сначала вырастет.
Тетка Дарья забрала его на следующий день, строгая вдова.
— Живи, работай, не балуй!
Степан кивнул. Он ходил в школу, учился отлично. Биология и химия давались легко. Дар проявлялся сильнее: предчувствие, умение чувствовать болезнь, влиять словом. Он боялся дара и скрывал его. В 41-м началась война. Степану 19. Воевал в разведке. Умение чувствовать опасность пригодилось. «С Осиповым живым вернешься», говорили в роте.
Войну прошел от Москвы до Берлина. Был ранен, контужен. Награды получил: медаль «За отвагу» и орден Красной Звезды. Героем себя не считал, просто выжил. Научился главному: людьми управляют страхом, психологическим давлением.
В 45-м вернулся. Деревня Боровое изменилась. Тетка Дарья умерла. Избу матери снесли. Степан поселился в райцентре Павлово. Завод – комната в общежитии. Женился на Нине. Добрая девушка. Родился сын Алексей. Но душа Степана оставалась холодной с 34-го года. В 49-м он случайно узнал: Самойлов жив. Секретарь райкома в соседнем районе. Увидел в газете заметку о передовиках, фотографию. Постаревший, но он. Степан долго смотрел. Внутри разгорелся огонь. Клятва ждала.
Он начал собирать сведения. Осторожно. Самойлов живет в райцентре Семеновское, в доме на две семьи. Три комнаты, один без семьи. Был личный водитель, но того сняли за пьянство полгода назад. С тех пор ездит с водителем из общего гаража. Ищет постоянного. Степан задумался. «Водитель – это доступ».
Он узнал через знакомого завгара райкома, что действительно ищут шофера для секретаря. Достал через военкомат хорошую характеристику. Написал заявление. Фронтовик, права есть, опыт. Через две недели вызвали. Принимал сам Самойлов.
Степан вошел в кабинет. Впервые за 15 лет увидел его: располневшего, с залысинами, в костюме-тройке. Глаза усталые. Самойлов посмотрел документы.
— Осипов Степан Маркович, фронтовик, разведчик. Водить умеешь?
— Так точно.
— Семья? Жена? Сын? Пьешь?
— Не пью.
— Хорошо. Машина служебная, поездки постоянные. Зарплата 350 рублей. Устраивает?
— Устраивает.
— Выходи завтра.
Степан вышел. Руки слегка дрожали. Самойлов не узнал. 15 лет срок. Мальчик стал мужчиной. Фамилия обычная. Не вспомнил. А Степан помнил все.
Работа началась на следующий день. Подал машину к восьми. Самойлов вышел, сел на заднее сиденье. В обком. Ехали молча. Степан вел аккуратно. В обкоме Самойлов провел три часа. Степан ждал, курил, наблюдал. Изучал привычки. Так прошли недели. Степан возил его на заседания, в колхозы, в область. Молчаливый водитель. Самойлов привык, стал доверять. Иногда делился мыслями вслух. Степан слушал, запоминал.
Через два месяца работы Степан заметил: Самойлов часто уставший, круги под глазами. Однажды утром вышел к машине особенно помятый, зевал постоянно.
— Извините, Осипов, не выспался что-то, — сказал, садясь.
Степан кивнул, запомнил. Еще через неделю та же картина, а потом случай помог. Везли Самойлова в поликлинику на плановый осмотр. Степан ждал в коридоре. Дверь кабинета была неплотно закрыта, слышал разговор. Врач спрашивал:
— Григорий Петрович, как сон?
Самойлов отвечал:
— Плохо, засыпаю с трудом, просыпаюсь среди ночи, кошмары снятся. Переутомление, пропишу снотворное.
— Уже и пью, не помогает.
— Тогда увеличим дозу и нервы поберегите.
Степан все слышал. Понял. Самойлова мучает бессонница. Совесть, может, грызет. Или просто возраст. Неважно. Это можно использовать. Еще через месяц решился. Однажды вечером, везя Самойлова домой после долгого дня, осторожно спросил:
— Григорий Петрович, вы, извините, не мое дело, но вижу, устаете сильно. Спите плохо?
Самойлов удивился.
— А ты откуда знаешь?
— Да по вам видно, и зеваете часто по утрам.
Самойлов хмыкнул.
— Верно подметил. Да, сплю плохо. Доктор таблетки прописал, не особо помогают.
Степан помолчал, потом сказал:
— Я после контузии тоже мучился бессонницей. Товарищ по госпиталю посоветовал травяной сбор. Валериана, пустырник. Помогло хорошо. Если хотите, могу принести. Безвредно, натуральное.
Самойлов задумался.
— Травы? Ну, не знаю, Осипов. Я в эти народные средства не очень верю.
— Да там ничего мудреного, Григорий Петрович. Обычные аптечные травы, только в правильной пропорции. Попробуйте, хуже не будет.
— Ладно, принеси, посмотрим.
На следующий день Степан принес небольшой мешочек. Действительно, там были валериана, пустырник, мята. Но еще белена в микродозах и спорынья. Материнское знание. Эти травы не убивают, но погружают в яркие сны. Если совесть нечиста, сны станут кошмарами.
— Заваривать на ночь столовую ложку на стакан, — объяснил.
Самойлов взял, поблагодарил. Через неделю сказал:
— Осипов, твой сбор помогает. Засыпаю быстрее.
— Рад стараться.
Степан ждал. Через месяц Самойлов стал меняться. Осунулся, стал нервным. Однажды сел в машину весь бледный. Степан спросил:
— Все в порядке, Григорий Петрович?
— Да, просто сны странные снятся. Очень яркие, реалистичные. Может, от трав? Не знаю. Раньше не снилось ничего. Теперь каждую ночь как кино.
Еще через две недели Самойлов выглядел хуже. Руки дрожали, глаза беспокойные. Утром сел в машину, долго молчал, потом сказал:
— Осипов, а ты в приметы веришь?
— В какие?
— Ну, что мертвые могут возвращаться.
Степан осторожно:
— Не знаю, Григорий Петрович, почему спрашиваете?
Самойлов помолчал.
— Да так, ерунда какая-то в голову лезет.
Но Степан видел: не ерунда, кошмары терзают, пора усилить давление. Он написал письмо, от руки, коряво: «Григорий Петрович, Марфа Осипова помнит. 20 лет прошло, но она не ушла. Ищет виновных, скоро придет». Без подписи. Отправил из соседнего города.
Через четыре дня заметил перемены. Самойлов вышел к машине утром, лицо серое, глаза красные. Весь день был мрачный, рассеянный. Вечером, когда Степан вез его домой, вдруг спросил:
— Осипов, а фамилия твоя… Осипов. Не родня случайно Марфе Осиповой? Не был?
Степан похолодел внутри, но лицо сохранил спокойным.
— Марфе? Какой Марфе?
— Да так, была тут одна, давно, знахарка.
— Не знаю такой. Фамилия у меня от деда по отцу.
Самойлов кивнул, но смотрел пристально. Степан понял: надо быть осторожнее. Слишком близко подошел. На следующий день Самойлов отпустил его рано.
— Иди, Осипов, больше не нужен сегодня.
Степан уехал, но вернулся через час пешком. Встал в тени деревьев напротив дома. Ждал. В окнах горел свет. Ближе к полуночи услышал крик. Протяжный, испуганный. Самойлов кричал во сне. Тишина. Снова крик. Степан слушал, улыбался в темноте. Психика ломается. Еще немного, и Самойлов сломается окончательно. Месть началась. Степан развернулся и ушел в ночь.
Время работало на него. Следующие две недели Степан работал как обычно. После того, как Самойлов спросил про фамилию Осиповых, понял: надо быть осторожнее. Ни слова лишнего, ни жеста подозрительного. Молчаливый исполнительный водитель. Но наблюдал. Самойлов разрушался на глазах. Похудел килограммов на 10, лицо серое, руки тряслись. Утром выходил к машине измученный, глаза красные от бессонницы. На совещаниях говорил сбивчиво, терял мысль посередине фразы. Подчиненные переглядывались, шептались.
Завгар райкома как-то спросил Степана:
— Слушай, Осипов, а что с товарищем секретарем? Заболел, что ли?
Степан пожал плечами.
— Не знаю. Говорит, плохо спит. К врачу ходил.
— Странно. Раньше такой энергичный был, а теперь как тень.
Степан промолчал. «Да, как тень. Тень самого себя».
10 марта, везя Самойлова из обкома после долгого совещания, Степан заметил: тот сидит, смотрит в окно, губы шевелятся. Бормочет что-то.
— Григорий Петрович, вы что-то сказали? – спросил Степан.
Самойлов вздрогнул, будто очнулся.
— Что? Нет, ничего.
Помолчал, потом вдруг заговорил, словно сам с собой:
— Осипов, а ты веришь, что прошлое может вернуться?
— В каком смысле?
— Ну, что грехи настигают, что мертвые не прощают.
Степан осторожно:
— Не знаю, Григорий Петрович. Мать говорила: как аукнется, так и откликнется. Но это про живых, наверное.
— А может, и про мертвых? – тихо сказал Самойлов. Замолчал до конца дороги.
Степан довез его до дома. Самойлов вышел, постоял у машины, потом обернулся:
— Знаешь, Осипов, я в 30-е много людей загубил, думал — за дело, за светлое будущее, боролся с врагами народа, с суевериями. А теперь вот думаю: а если не враги они были? Если просто люди, которые по-своему жили?
Степан сжал руль, чтобы руки не дрожали. Хотел закричать: «Она не враг была. Она помогала людям, а ты убил ее!». Но проглотил слова, сказал ровно:
— Тяжелое было время, Григорий Петрович. Многие ошибались.
Самойлов кивнул.
— Да, ошибались.
Развернулся и пошел к подъезду. Сгорбленный, постаревший.
В ту ночь Степан не поехал подслушивать. Сидел дома, смотрел, как спит жена, как дышит сын в соседней комнате. Думал. Самойлов ломается. Еще немного и сломается окончательно. Это и есть месть? Да. Справедливая? Наверное. Но почему внутри не радость, а пустота? Мать перед смертью сказала: «Не держи зла». А он 15 лет держал, копил, лелеял. И вот результат. Один человек на грани сумасшествия. А дальше что? Убить его? Или пусть сам?
Степан лег, но не спал до утра. Утром 12 марта позвонили из райкома.
— Осипов, товарищ секретарь заболел. Врач приходил, велел лежать. Сегодня свободен.
Степан положил трубку. Значит, совсем плохо.
Тринадцатого снова звонок:
— Осипов, Григорий Петрович все еще болеет, отдыхай.
Четырнадцатого тоже. А пятнадцатого рано утром раздался звонок от завгара:
— Осипов, срочно приезжай в райком, чрезвычайное происшествие.
Степан оделся, поехал. Сердце билось ровно, почти спокойно. Он уже знал, что там увидит.
У здания райкома стояла милицейская машина. Люди толпились, перешептывались. Степан вошел. Следователь милиции, врач, секретарша райкома, несколько работников. На полу между столом и окном лежало тело под простыней.
Следователь увидел Степана.
— А, водитель, проходи.
Степан подошел. Следователь откинул простыню с лица. Самойлов, мертвый. Лицо синюшное, на шее странгуляционная борозда.
— Повесился, — сказал врач. — Ремнем, на трубе отопления. Нашла уборщица утром, дверь была не заперта.
Следователь достал блокнот.
— Ты его водитель?
— Да.
— Когда последний раз видел?
— 10 марта. Довез с совещания домой.
— Как себя вел?
Степан помолчал, решил сказать правду.
— Странно. Говорил про прошлое, что людей погубил в 30-е, что совесть мучает.
Следователь записал.
— Понятно. Депрессия на почве переутомления. Нервное расстройство.
Кивнул на стол.
— Вот, записку оставил.
Степан подошел, прочитал. Листок бумаги, неровный почерк: «Простите меня все, кого я погубил. Марфа Осипова, если слышишь, прости. Не могу больше. Каждую ночь вижу их. Они зовут». Все. Степан читал и перечитывал. Самойлов написал имя матери. Вспомнил, раскаялся и убил себя.
— Знал эту Марфу Осипову? – спросил следователь.
Степан покачал головой.
— Нет, не знаю такую.
Соврал легко, без запинки. Следователь махнул рукой.
— Ладно. Видимо, кто-то из тех, кого он в 30-е... Ну, ты понимаешь. Тогда многих.
Закрыл блокнот.
— Самоубийство в состоянии аффекта. Дело закрыто.
Степана отпустили. Он вышел на улицу. Солнце светило ярко, снег таял. Весна начиналась. Люди шли по своим делам. Обычный день. А для Степана — конец. Самойлов мертв. Первый из виновных. Главный. Тот, кто написал донос, запустил всю машину.
Степан шел по городу, не зная куда. Зашел в парк, сел на лавку. Сидел долго. Ждал, что почувствует радость, облегчение, удовлетворение. Не почувствовал. Внутри была та же пустота, что и 15 лет назад, когда мать упала в пыли на околице. Месть свершилась, а мать не воскресла. Прошлое не изменилось, только еще одна смерть добавилась.
Степан встал, пошел домой. Нина встретила.
— Степа, что случилось? Говорят, начальник твой...
— Умер, — коротко ответил Степан.
— Господи, как?
— Повесился.
Нина перекрестилась.
— Царствие небесное. Грех, конечно, но, видно, совсем плохо было.
Степан кивнул, прошел в комнату, лег на кровать, смотрел в потолок.
Похороны Самойлова провели через три дня. Тихие, без почестей, самоубийц хоронят с почестями редко. Степан не пошел, сказал, что болеет. Сидел дома, думал о следующем. Потому что Самойлов был первым, но не единственным. Были еще. Петров, тот, кто обвинил мать после смерти дочери, побежал к Самойлову с доносом. Следователь, который вел дело, требовал признания. Судья из тройки, что вынес приговор. И конвойный, что командовал залпом. Все виновны, все должны ответить.
Раньше Степан думал: может, хватит, может, одного достаточно. Но теперь, когда пустота не ушла, понял: нет, не хватит. Надо закончить начатое, довести до конца. Только тогда, может быть, душа успокоится.
Он достал старую школьную тетрадь, записал имена. Пять фамилий. Одну зачеркнул – Самойлов. Осталось четыре. Петров Семен Григорьевич. Кузнец из деревни Боровое. Должен быть жив. Ему лет 60. Капустин Иван Сергеевич, следователь НКВД. Узнать, где сейчас. Судья, фамилии не знал, надо искать в архивах. И конвойный тоже не знал. Работы много, времени хватит. Степан спрятал тетрадь, начал планировать. С работы уволился. Сказал, что после смерти начальника тяжело, нужен перерыв. Взял накопленные деньги, устроился на новое место, водителем в областное управление. Там доступ к архивам проще, связи шире.
Начал искать информацию. Через знакомого в архиве узнал: дело Осиповой М.И. хранится, но доступ ограничен. Степан не полез напрямую. Попросил того знакомого за бутылку узнать хотя бы, кто вел дело, кто судил. Через неделю знакомый принес список.
— Вот, списал для тебя. Следователь Капустин И.С. Сейчас на пенсии, живет в Горьком. Судья тройки Лукьянов П.А. Умер в 47-м. Конвойный не указан, рядовой состав не фиксировали.
Степан поблагодарил. Так, Петров жив, Капустин жив. Лукьянов умер, тут месть опоздала. Конвойного найти сложнее, но можно, через военкомат, через старожилов в деревне. Начнем с Петрова. Он ближе всего, в родной деревне.
Степан попросил на работе отгул, семейные обстоятельства. Сел на автобус, поехал в Боровое. 15 лет не был. Деревня изменилась, но не сильно. Те же избы, та же улица. Только людей меньше, война выкосила. Степан прошел по деревне, нашел дом Петровых. Старый, покосившийся. На лавочке у крыльца сидел старик. Худой, седой, сгорбленный. Петров. Степан остановился, смотрел. Узнал его, хоть и постарел сильно. Подошел.
— Здравствуйте.
Петров поднял голову, прищурился.
— Здравствуй, ты кто?
— Из города, проездом. Можно воды попросить?
— Проходи, в сенях ведро.
Степан прошел в сени, зачерпнул ковшом. Вышел, выпил. Петров смотрел. Лицо знакомое вроде.
— Не из наших будешь?
— Да, вроде жил тут когда-то, давно. Степан Осипов.
Петров вздрогнул, побелел.
— Оси... Марфин сын.
Голос вздрогнул. Степан кивнул.
— Да, ее сын.
Петров закрыл лицо руками.
— Господи, прости меня, парень, прости старого дурака! — заплакал.
Степан стоял, смотрел, не ожидал слез.
— Я всю жизнь виноватым себя чувствую, — говорил Петров сквозь рыдания. — Каждый день вспоминаю. Машку свою похоронил, а потом твою мать. Я ж на нее наговорил, побежал к Самойлову. Думал, она виновата. А она хотела помочь. Я ж сам просил. Господи, какой я дурак.
Степан слушал. Планировал месть. Подсыпать что-то, напугать, довести до... А видит старика, сломленного виной.
— Ты прости меня, — повторял Петров. — Знаю, не простишь, но я каждый день молюсь за упокой твоей матери. Каждый день.
Степан молчал, потом сказал тихо:
— А дочь вашу помните?
Петров кивнул.
— Как не помнить, Машенька моя?
— Мать моя тоже хотела ее спасти. Не смогла, но хотела.
Петров плакал. Степан постоял, развернулся, пошел прочь. Вышел из деревни, сел на обочине дороги. Руки тряслись. Не от злости, от непонимания. Он ждал встретить врага, а встретил несчастного старика, съедаемого виной. Убивать его? Мстить? Да он сам себя уже наказал. Двадцать лет живет с этим грузом.
Степан достал тетрадь, открыл. Зачеркнул фамилию Петров. Не из жалости, просто понял: месть тут не нужна. Она уже свершилась. Самим Петровым над собой. Осталось трое. Капустин, конвойный и... Стоп. Судья умер. Значит, двое. Степан встал, пошел к автобусной остановке. Ехал обратно в город, думал... Два человека, следователь и конвойный. Их найти, им отомстить. И тогда все закончится. Тогда, может быть, душа успокоится. Он еще не знал, что покоя не будет, что месть – это колодец без дна. Чем больше пьешь, тем сильнее жажда, но узнает скоро.
Капустин Иван Сергеевич, бывший следователь НКВД, а ныне пенсионер, жил в Горьком на улице Минина, в двухкомнатной квартире на четвертом этаже. Степан узнал адрес через того же знакомого архивариуса. Дал ему еще бутылку и пачку «Беломора».
— Слушай, а этот Капустин, он сейчас где? Просто интересно.
Знакомый пожал плечами.
— Да на пенсию он. Вроде в Горьком живет, точно не знаю. Могу уточнить, если надо.
— Уточни, будь другом.
Через три дня знакомый принес адрес, переписанный на бумажке.
— Вот, нашел через отдел кадров. Минина, дом 17, квартира 42. Зачем тебе?
— Да так, дальний родственник вроде. Хочу повидаться.
— Ну-ну, только осторожнее. Энкавэдешники, они и на пенсии кусаются.
Степан кивнул, спрятал бумажку. В субботу сел на поезд до Горького. Ехал 4 часа. Город большой, шумный. Степан нашел улицу Минина, дом 17. Обычная пятиэтажка послевоенной постройки. Поднялся на четвертый этаж, нашел квартиру 42. Постоял у двери, слушал. Внутри радио играло. Передача «Последние известия».