Не прошло и недели.
Таймер я поставила на три дня. Он продержался пять. Можно считать, рекорд.
Вчера вечером заходит на кухню, делает такое лицо — ну прямо святая невинность. Я сразу поняла. Мама ещё нет. Она спросила: «Сынок, ты так рано?» А он вздохнул, посмотрел в пол и сказал:
— Мам, меня сократили.
Сократили. Ага. Через пять дней после начала работы. Я чуть не фыркнула вслух.
Мама ахнула, начала его обнимать, говорить «ничего, сынок, это не твоя вина, сейчас вообще везде кризис». Он сидел такой несчастный, уткнулся ей в плечо. Я смотрела и думала: тебе двадцать три года, ты выше меня на голову, а ведёшь себя как пятилетка, которому сломали машинку.
Я не выдержала. Встала, взяла кружку, вышла.
Потом сидела в своей комнате и слушала, как мама греет ему ужин. Отдельный. Не тот, который мы ели. Специально для него, «бедненького».
И меня накрыло.
Я поняла: ждать, что брат возьмёт на себя часть расходов — бесполезно. Мама будет его жалеть до конца жизни. А папе нужны лекарства. А мне нужны нормальные тетради, а не те, где спиралька вылезает. А ещё я копила на курсы подготовки к ЕГЭ, потому что в университет хочу нормально поступить, а не «как получится».
Короче, я решила: найду работу сама.
Я давно присматривалась к ателье на центральной улице. Оно называется «Сабр». С белым фасадом и витринами, где манекены так красиво одеты, что я иногда специально замедляю шаг, чтобы посмотреть. Зарема — хозяйка. Такая стильная тётенька в дорогих пальто. Говорят, она добрая. Говорят, берёт девочек на подработку после школы — строчить на машинке, обмётывать, помогать с клиентами.
Сегодня после уроков я набралась смелости. Стояла перед дверью минут пять, наверное. Сердце колотилось, как перед экзаменом. Думала: зайду — и сразу «здрасте, мне нужна работа». Или сначала посмотрю, как там внутри? А вдруг Зарема скажет: «Иди отсюда, школьница»?
Но я зашла.
Там пахло тканью, утюгом и ещё чем-то приятным — может, духами. И было так тихо-спокойно, не как у нас дома.
Зарема сидела за столом, рисовала что-то в альбоме. Посмотрела на меня поверх очков. Я выпалила:
— Здравствуйте, меня зовут Рания. Я учусь в десятом классе, ищу подработку. Можно у вас? Ну, помощницей. Хоть полы мыть. Я быстро учусь и не боюсь работы.
Она смотрела на меня секунд пять. Потом улыбнулась.
— Ты та девочка, которая всегда замедляется у витрины?
Я аж покраснела. Не знала, что она замечает.
— Да, — сказала я. — Я очень люблю смотреть, как вы одеваете манекены. У вас вкус.
Она отложила альбом, сняла очки и сказала:
— Приходи завтра после обеда. Посмотрю на тебя. Если всё получится — будешь приходить на двачаса каждый день после школы и в выходные. Плачу не много, но честно.
Я сказала «да, да, да» раз десять, наверное.
Вышла из ателье — и меня разрывало от счастья. Такое чувство, будто я сама себя вытащила из болота. Брат лежит на диване, мама его жалеет, папа молчит — а я нашла работу.
Сегодня вечером зашла к папе. Сжала его руку и сказала:
— Пап, завтра я начинаю работать. В ателье. Не бросай меня, ладно? Я всё сделаю.
Он моргнул. Мне показалось, чуть дольше обычного.
Не знаю, может, я это придумала. Но мне стало легче.
Мама, когда я сказала про работу, спросила: «А кто тебя отпустит? А как учёба? А это не позор — работать в твоём возрасте?»
Я сказала: «Мама, позор — это когда здоровый мужик лежит на диване, а больной кормит всю семью. А я просто хочу помочь».
Она обиделась. Но не запретила.
Завтра — первый рабочий день.
Держите за меня кулаки.