– К Вере-то Сергеевне не заглядывала еще, Петровна?
Баба Галя оторвалась от вязания и посмотрела на меня поверх очков. Спицы в ее руках мерно позвякивали, за окном фельдшерского пункта шумел молодой майский ливень.
– Соседки говорят, совсем бабка умом тронулась. Петуха своего лечить пыталась настойкой от сердца. Петух сдох, а она над ним причитала, как над младенцем.
Я молча закрутила крышку на банке с мазью. Диагноз «сумасшествие» в деревне ставят быстро и без МРТ. Анамнез собирают у колодца, клиническую картину рисуют на лавочке у сельсовета. Веру Сергеевну, бывшего фармацевта, а ныне знахарку, не любили. За то, что не пьет самогон с кумушками, за то, что травы ее помогают лучше таблеток из города.
– Петуха жалко, – вздохнула свекровь. – Может, проведаешь? Говорят, баба Нюра уже интересовалась её рецептами.
– Баба Нюра? – я насторожилась. – Целительница наша?
– Она самая. Ходит вокруг её дома, как лиса. Глаз у неё горит.
Я кивнула, набрасывая на плечи ветровку. Ехать к Вере Сергеевне стоило. Не из сострадания. Из профессионального любопытства. Месяц назад ко мне на прием пришла доярка с жесточайшим псориазом. Через две недели кожа у неё стала чище, чем у младенца. Лечилась она у Веры мазью на прополисе и еще чем-то, что знахарка держала в секрете.
В кармане у меня лежал пузырек. На прошлой неделе баба Нюра принесла мне на анализ пробу её настойки. «На гипертонию», – сказала она сладким голосом. Я сделала простейший тест, на который были способны реактивы в моем фельдшерском пункте. Результат меня ошарашил. Экстракт, близкий по формуле к синтетическим блокаторам кальциевых каналов, но растительного происхождения. Это была не просто травка. Это была фармацевтическая бомба.
Я накинула капюшон и вышла под ливень. Дом Веры Сергеевны стоял на отшибе. Покосившееся крыльцо, зато огород – ботанический сад. Каждое растение на своем месте, каждое подписано выцветшей биркой.
Дверь была приоткрыта.
– Вера Сергеевна? – позвала я, переступая порог.
Запах в доме стоял густой и пряный. Связки сушеных трав на потолке, банки с кореньями на полках. В углу, под иконами, работал самогонный аппарат. Гнала она не самогон, а дистиллят для настоек.
– Заходи, Петровна, – раздался голос из глубины комнаты.
Старуха сидела за столом и перебирала какие-то пожелтевшие листы. Руки у неё дрожали. На меня она смотрела ясным, острым взглядом. Безумием там и не пахло. Пахло страхом.
– Слышала, петуха вашего жалко, – начала я, присаживаясь на лавку.
– Петуха-то? – усмехнулась она. – А бабе Нюре, значит, настоечки моей жалко?
Я положила на стол принесенный пузырек. Она скользнула по нему взглядом.
– Спасибо, что не выбросили, как улику. Знаю, зачем вы пришли, Ольга Петровна. Хотите понять, из чего я это варю?
– Хочу, – я не стала отпираться. – Ваш экстракт чистит сосуды лучше импортных лекарств. Если бы нашу медицину это заинтересовало, вы бы озолотились.
Вера Сергеевна рассмеялась. Смех был горьким, похожим на кашель.
– Заинтересуется. Как только меня в дурку упрячут, так сразу баба Нюра с моими записями и заинтересуется. Она уже приходила. Вчера. Говорила, что соседи просят меня изолировать. Мол, опасна я для общества. С петухом своим опасна.
– Записи? – я прищурилась. – У вас есть записи?
– А вы как думали? Формулы, дозировки, циклы ферментации. Я тридцать лет в фармакологии проработала. Думаете, я тут просто так корешки в спирте замачиваю? Это наука.
Она наклонилась ближе. Глаза её заблестели от слез.
– Они хотят мою тетрадь. Но не получат. Я лучше сожгу всё, чем им отдам.
– Отдайте мне, – тихо сказала я.
Повисла пауза. Она изучала мое лицо, пытаясь понять, кто я – спаситель или просто еще один вор. Дождь за окном барабанил по карнизу, отсчитывая секунды.
– Если они упекут вас, – продолжила я ровным голосом, – тетрадь конфискуют, перепишут, и баба Нюра будет торговать вашим открытием на рынке, как медом. А я фельдшер. Я могу сохранить их для науки. Для вас. Пока не утихнут страсти.
Я блефовала чисто. Но в моем голосе была та железная убежденность, которая всегда действовала на пациентов безотказно.
Вера Сергеевна задумалась. Она смотрела на меня, на пузырек, на иконы. Видно было, как в душе идет борьба между здравым смыслом и отчаянием.
– В подполе, – выдохнула она наконец. – Там, в старом чайнике, завернута в клеенку. Возьмите.
Она вздрогнула, будто отдала мне собственную душу.
– Баба Нюра туда не полезет. Побоится пауков, – она попыталась улыбнуться, но губы не слушались. – А вы забирайте. Сохраните... Я вам верю, Петровна. Вы же врач. Вы клятву давали.
Я ничего не ответила. Мои руки уже откидывали коврик с тяжелого люка в углу кухни. Холодный металл кольца обжег пальцы. Пахнуло сыростью и плесенью. Я посветила телефоном в черный провал. В углу, на мешковине, и правда стоял старый фарфоровый чайник, замотанный в синюю клеенку.
– Не бойтесь, лезьте, – проскрипела старуха. – Там ступеньки крепкие.
Я спускалась в подпол, а в голове уже зрела совсем другая схема. Не спасать. Не сохранять для науки. Эти записи – это власть. Это власть над гипертонией. Это свобода от фельдшерского пункта. Это деньги, которые не снились моей нищей зарплате. Я сжала пальцами холодный бок чайника.
Наверху скрипнула половица.
– Ольга Петровна, нашли? – раздался взволнованный голос.
– Нашла, – ответила я, но не спешила подниматься.
В этот момент наверху хлопнула входная дверь. Сначала я подумала, что это сквозняк. Но следом раздался грохот в сенях и грубый, визгливый голос.
– Вера! Ты опять самогонку гонишь? Соседи жалуются! Говорят, у тебя опять гости?
Это была баба Нюра со своей дочерью-санитаркой. Я замерла в подполе, обхватив чайник. Сверху загремели шаги. Грузные, уверенные, хозяйские.
– Где твой фельдшер? – рявкнула знахарка. – Я видела, как она зашла! Имей в виду, если ты с ней своими секретами делишься – это статья. Ты же недееспособная, по суду! Мы тебя упечем, помни.
Вера Сергеевна молчала. Я слышала только её тяжелое, прерывистое дыхание. И тихое, жалобное поскуливание, совсем как у побитой собаки.
– А ну, полезли в погреб, – скомандовала баба Нюра. – Она там обычно все ценности прячет. И сапоги у фельдшера вон, мокрые, у входа стоят.
Луч фонарика ударил в темноту подпола. Я вжалась в стену за бочкой, но меня не заметили. Луч шарил по банкам, по картошке, по плесени.
– Никого там, – буркнула дочь.
– Значит, ушла, – разочарованно протянула баба Нюра. – Ну да ладно. Вера, ты поняла насчет тетради? Завтра комиссия приедет. Из района. И тебя отсюда – санитары вынесут.
Грохот, топот, и дверь снова загрохотала.
Я выждала еще минут пять, стоя в кромешной тьме, прижимая к груди холодный чайник с тетрадью. Потом тихо выбралась наверх.
Вера Сергеевна сидела на полу посреди кухни и беззвучно плакала. Увидев меня, она прошептала:
– Уходите, Петровна. И несите записи к себе. Ради бога. Пусть у вас будут. Может, хоть вы успеете...
– Успею, – бросила я, натягивая сапоги.
Я не сказала ей «спасибо». Не сказала «я буду бороться». Я просто ушла, унося под ветровкой тридцать лет чужого труда. На улице сверкнула молния. Я подняла голову к небу. Дождь хлестал по лицу, но мне было не холодно. Мне было спокойно. В моем доме появился актив.
Вечером я сидела на кухне, разложив мокрые листы на полотенце. Формулы, графики, названия растений. Я понимала далеко не всё, но одно поняла точно: завтра, когда за Верой приедет комиссия, я буду стоять и молчать. Как молчали все, кто считал её сумасшедшей. А через пару недель, когда всё утихнет, я позвоню одному знакомому в фармацевтическую компанию.
Психосоматика – тонкая штука. Иногда, чтобы человек сошел с ума по-настоящему, достаточно просто дать ему понять, что всё было зря.
***
Две недели деревня гудела, как растревоженный улей. Комиссия из района приехала в среду, аккурат после дождя, когда дороги развезло. Два хмурых психиатра, участковый и председатель сельсовета Игорь Витальевич. Баба Нюра лично встречала их у ворот Веры Сергеевны с подносом пирожков.
Я стояла у окна фельдшерского пункта и смотрела. Руки сложены на груди, лицо – маска профессионального спокойствия. В кармане халата грелась та самая тетрадь, переложенная в полиэтиленовый пакет. Я выучила уже первые десять страниц наизусть. Формулы, пропорции, циклы экстракции.
В дверь постучали. Вошла баба Галя, раскрасневшаяся, запыхавшаяся.
– Петровна, ты чего тут сидишь? Там Веру Сергеевну увозят! Она бьется, кричит, что тетрадь у тебя, что ты обещала помочь! Врачи говорят – острый психоз. Баба Нюра показала им дохлого петуха. Натуральный театр!
Я медленно повернулась. В висках застучало, но голос остался ровным.
– Какая тетрадь, баб Галь? Она мне про петуха рассказывала. И про то, как баба Нюра к ней в погреб лазила. Бред, в общем. Никакой тетради я не видела.
Свекровь прищурилась. Она умная женщина, моя свекровь. Ничего не сказала, только вздохнула и перекрестилась.
– Жалко бабку. Одна как перст. И сын в городе не едет.
– А чего ему ехать? – пожала я плечами. – Дом на нее записан, ему прямая выгода, если мать признают недееспособной. Он уже, поди, риелтору звонит.
Я не ошибалась. Через три дня в деревню прикатил сын Веры Сергеевны, Денис. Потрепанный мужичонка лет сорока, с бегающими глазками и запахом перегара, который не могла перебить даже дорогая туалетная вода. Он заселился в материнский дом, а вечером заявился ко мне.
– Фельдшер? – он без стука вошел в пункт и плюхнулся на стул. – Слышал, вы мамку мою последней навещали. Мне бы справку, что она буйная. Для опеки. Чтобы оформить всё побыстрее.
Я окинула его взглядом. Диагноз «хронический алкоголизм» читался без анализов. Но мне он был выгоден.
– Справку? – я села напротив, закинув ногу на ногу. – А вы знаете, Денис, что дача заведомо ложных показаний – это статья?
– Да ладно вам, – он заискивающе улыбнулся. – Какие показания? Просто клиническая картина. Ну, бред, галлюцинации. Я в долгу не останусь. Дом продадим – поделимся. И баба Нюра уже свое получит.
Я почувствовала, как внутри поднимается холодная, злая радость. Они делили шкуру неубитого медведя. Но все козыри были у меня.
– Хорошо, – сказала я, выдерживая паузу. – Я напишу заключение. Но не за деньги, Денис. За информацию. Мне нужно знать, где Вера Сергеевна брала сырье для своих настоек. Какие травы, где собирала, где покупала коренья. Вы же в детстве с ней ходили в лес?
Он замялся, потер небритый подбородок.
– Да ходил... Там, за Черным оврагом. И на болотах еще, у Высокого камня. Она там что-то копала, мох какой-то. Говорила, редкий очень. А зачем вам?
– Профессиональный интерес, – я уже выводила шариковой ручкой дату. – Фармакология, знаете ли, наука точная.
Я отдала ему справку. Сухую, на бланке, с печатью. «Поведение неадекватное, аффективные вспышки, бредовые идеи преследования». Каждое слово – гвоздь в крышку гроба чужой свободы.
Денис ушел довольный, прижимая бумагу к груди. А я села за стол и аккуратно нарисовала карту. Черный овраг. Высокий камень. Мох. Редкий.
На следующий день я взяла выходной. Надела резиновые сапоги, взяла корзинку и ушла в лес. Лесник Матвей встретился мне на тропинке. Высокий, молчаливый, с вечно хмурым взглядом.
– Далеко собралась, Петровна? Одной в болото нельзя.
– Со мной можно, – усмехнулась я. – Я фельдшер. Если что, сама себе первую помощь окажу.
Он покачал головой, но увязался следом. Шел позади, хрустел ветками, молчал. За Черным оврагом, у замшелого валуна, я увидела их. Маленькие, невзрачные кустики с мясистыми листьями. Мох, которого не было больше нигде в округе. Я опустилась на колени и начала аккуратно срезать образцы в пакет.
– Это ее место, – тихо сказал Матвей. – Веры Сергеевны. Я ее сюда лет десять вожу. Она говорила, это золото.
– Она не ошибалась, – ответила я.
Вечером я сидела в пункте и разглядывала образцы. Из записей следовало, что это редкий эндемик, не внесенный ни в один справочник. Вера Сергеевна нашла его случайно и тридцать лет изучала свойства. Она была гением. Но гений, который не может себя защитить, обречен стать жертвой.
– Петровна, – баба Галя снова возникла на пороге, когда уже стемнело. – Там баба Нюра к тебе идет. С коробкой конфет. Чует мое сердце, не к добру.
Я убрала тетрадь в сейф, захлопнула железную дверцу. Вовремя. Дверь распахнулась, и в пункт вплыла баба Нюра собственной персоной. В руках – конфеты, на лице – сладкая улыбка.
– Олечка Петровна, спасительница вы наша! Помогли Денису справку оформить. Я к вам с поклоном и деловым предложением.
– Слушаю, – я не предложила ей сесть.
– Мы с Денисом дом Веры продадим. А землю я себе оставлю. Огород у нее больно хорош. Травки там целебные растут. Вы же мне поможете их... классифицировать? С вашим образованием это пара пустяков. А я в долгу не останусь. Будем вместе настойки гнать. Под моим брендом. «Травы бабы Нюры» – по всему району гремит.
Я смотрела на нее и молчала. Она думала, что я – мелкая сошка, которую можно купить коробкой конфет и долей с продажи дома. Она даже не догадывалась, что сырье уже у меня, записи – у меня, а все ее планы – это пыль.
– Я подумаю, – я взяла конфеты. – Но у меня условие: огородом занимаюсь я. Сама. Без вас.
– Хорошо-хорошо, – закивала она. – Главное – результат. А вы, я вижу, женщина умная.
Она ушла, оставив после себя запах камфоры и дешевого ладана. Я подошла к сейфу и провела рукой по холодному металлу. «Травы бабы Нюры». Как мелко. Как убого.
Через три дня я позвонила в фармацевтическую компанию. Долго объясняла, кто я и что у меня есть. Меня соединили с научным отделом. Услышав про эндемик, они заинтересовались. В трубке загудел мужской голос:
– Это очень перспективно. Мы готовы заключить договор на исследование образцов. Но нам нужны гарантии, что вы – единственный правообладатель.
– Я – единственный, – отчеканила я. – Правообладатель – я. Сырье – у меня. Формула – у меня. Остальное – детали.
Я повесила трубку и посмотрела в окно. Над деревней сгущались сумерки. Где-то в райцентре, в палате с решетками, сидела старая женщина с ясным, но уже никому не нужным взглядом. А здесь, в моем сейфе, лежало ее будущее, которое станет моим.
***
Осень в том году выдалась ранняя и холодная. Уже в сентябре по утрам лужи затягивало хрупким ледком, а с болот тянуло промозглой сыростью. Вера Сергеевна провела в психиатрическом отделении ровно четыре месяца.
Я узнала о её возвращении от бабы Гали. Свекровь влетела в пункт, не снимая платка, и выпалила:
– Петровна, Веру-то выпустили! Денис приехал, бумаги какие-то подписал. Дом-то он уже продал, а её куда? К нему в город? Так он же пьющий!
Я молча наливала себе чай. Рука не дрожала.
– Значит, решил вопрос, – ответила я ровно. – Сын все-таки.
– Да какой там сын! – всплеснула руками баба Галя. – Он её в интернат для престарелых определил. В соседний район. Она же теперь по документам недееспособная. А баба Нюра уже на её огороде хозяйничает. Я видела, грядки перекапывает. Ищет чего-то.
Я отпила глоток. Чай был горький. Баба Нюра могла перекапывать огород хоть до китайского нового года. Все, что там росло ценного, уже перекочевало в контейнеры с бирками «Образец №1», «Образец №2» и отправилось в лабораторию фармкомпании. Договор был подписан неделю назад. Аванс уже лежал на моем счете. Сумма с пятью нулями.
С бабой Нюрой я встретилась через день. Она сама пришла в пункт. Глаза бешеные, губы искусаны.
– Петровна! – с порога завела она. – Ты меня обманула! На огороде пусто! Где все травы? Где коренья? Ты же сказала, что будешь со мной работать!
Я спокойно вытерла руки полотенцем.
– Баба Нюра, – сказала я, глядя ей прямо в глаза. – А вы уверены, что Вера Сергеевна выращивала что-то ценное на огороде? Может, все это были бабушкины сказки? Вы же сами говорили, что она сумасшедшая. А сумасшедшие, как известно, часто выдумывают.
Она замерла, открыв рот. До нее медленно доходило. Я не просто её кинула. Я уничтожила сам предмет спора. Нет трав – нет базы. Нет базы – нет бизнеса. Денис продал пустой дом с пустым огородом, из которого торчат одни сорняки. А рецепты? А рецепты – это бред сумасшедшей. Кто их видел?
– Ты... ты всё себе забрала, – прошептала она. – Тетрадь, да? Она тебе отдала тетрадь?
– Я не понимаю, о чем вы, – я говорила тихо, но каждое слово било наотмашь. – И вам не советую распространять слухи. Клевета на медицинского работника – это статья. А у вас, говорят, лицензии на целительство нет. Проверить?
Лицо бабы Нюры пошло пятнами. Она попятилась к двери, и в ее глазах я прочитала не злобу, а животный страх. Она поняла, с кем связалась. Но было уже поздно.
***
Через две недели я сама поехала в интернат.
Старое двухэтажное здание на окраине райцентра. Пахло хлоркой, разваренной капустой и безнадегой. Вера сидела в холле у окна. Она сильно похудела. Руки, сложенные на коленях, подрагивали. Взгляд блуждал по серому двору, где ветер гонял обрывки газет.
– Здравствуйте, Вера Сергеевна, – я присела рядом.
Она медленно повернула голову. Узнавание пришло не сразу. А когда пришло, в глазах что-то дрогнуло.
– Петровна, – голос у нее был слабый, надтреснутый. – Вы приехали. А я уж думала, забыли. Как там мои травы? Как тетрадь?
– Все хорошо, – соврала я, поправляя воротник её казенного халата. – Травы в надежном месте. Тетрадь я сохранила. Работаю над вашими записями. Фармкомпания уже заинтересовалась. Обещают выпустить лекарство. От вашего имени, разумеется.
Я лгала так вдохновенно, что мне самой становилось тошно. Никакого «её имени» в контракте не было. Я значилась как единоличный разработчик. Пионер. Первооткрыватель.
– Правда? – она впервые за месяцы улыбнулась. – Значит, не зря. Значит, все было не зря. Скажите им, Петровна... скажите, что там, на сорок второй странице, формула требует доработки. Концентрация экстракта слишком высокая. Я не успела завершить...
Она схватила меня за руку. Пальцы были ледяные, но хватка – неожиданно сильная.
– Я завершу, – пообещала я, высвобождая руку. – Вы не волнуйтесь. Отдыхайте.
Я оставила ей передачу: апельсины, печенье, теплые носки. И уехала. В зеркале заднего вида серое здание съежилось до размеров точки. Я нажала педаль газа.
В машине пахло кожей и новым ароматизатором. На заднем сиденье лежала папка с договором. Через месяц я увольнялась из фельдшерского пункта. Мне предложили место консультанта в той самой фармкомпании. С переездом. С квартирой. С новой жизнью.
***
А баба Нюра...
Через месяц после моего разговора с ней она сидела на лавочке у сельсовета. Глаза потухшие, руки перебирают край фартука. Она больше не была «целительницей». Слухи о том, что она обманом упекла Веру Сергеевну в дурдом, поползли по деревне. Люди перестали покупать её настойки. Она пыталась кричать, что во всем виновата я. Но кому верить? Уважаемому фельдшеру или склочной бабке, которая сама же и таскала врачам дохлых петухов?
– Она всё украла, – бормотала Нюра соседкам. – И тетрадь, и травы...
– Да какая тетрадь, – отмахивались те. – У тебя у самой крыша поехала. Недаром с Верой рядом жила. Заразилась.
Она осталась одна. Без дохода, без репутации, с пустым огородом и ощущением, что её обвели вокруг пальца. Она так и не поняла до конца, как именно. Но самое страшное – она не могла никому доказать. Потому что законных оснований для обвинений у нее не было. Она сама уничтожила единственного свидетеля – Веру Сергеевну.
***
Я стою у окна в своей новой квартире. Двадцатый этаж. Внизу шумит город. Дети спят в соседней комнате. Пашка, Аленка, Даня. У них теперь своя комната, а не угол за печкой.
Я смотрю на свои руки. Они больше не пахнут спиртом и дешевым мылом из фельдшерского пункта. На столе в кабинете лежит та самая тетрадь. На сорок второй странице – та самая формула, которую Вера Сергеевна просила доработать. Я не буду ничего дорабатывать. Я продам патент как есть. Это бизнес.
Где-то в сером здании с запахом хлорки сидит старая женщина и смотрит в окно. Она ждет, когда выпустят лекарство от её имени. Она не узнает никогда, что от её имени не осталось ничего. Даже подписи.
Я пью кофе. Он горький. Иногда мне кажется, что эта горечь – единственное, что напоминает о той осени. О дожде, о подполе, о дрожащих пальцах, которые отдавали мне дело всей жизни.
Но я не психолог. Я фельдшер. Я знаю, как работает психосоматика.
Достаточно просто дать человеку надежду. А потом просто не выполнить обещание.
Организм сделает все сам.