Есть люди, которых история переписала дважды. Сначала — современники. Потом — потомки, которые поверили современникам.
Григорий Александрович Потёмкин-Таврический прожил всего 52 года. Но за эти годы он успел основать Херсон, Севастополь, Николаев и Екатеринослав, создать Черноморский флот, присоединить Крым к России — и при этом войти в народную память как главный виновник показухи. «Потёмкинские деревни» — это выражение знают все. А вот что за ним скрывается — уже мало кто.
Назовём вещи своими именами: история с деревнями — это одна из самых успешных информационных операций против России за всё её существование.
Автором мифа историки называют Георга Гельбига — секретаря саксонского посланника при петербургском дворе. Примечательная деталь: сам Гельбиг в крымской поездке Екатерины 1787 года участия не принимал. Он туда попросту не ездил. Тем не менее именно он описал декорации из нарисованных деревень, скот, которого гоняли по ночам с места на место, и мешки с песком вместо зерна. Картина вышла живописная и совершенно невозможная в логистическом смысле — перемещать людей, стада и конструкции быстрее императорского кортежа по российским дорогам XVIII века не смог бы никто.
Принц де Линь, который в поездке как раз участвовал, назвал эти рассказы «нелепой басней». Австрийский император Иосиф II, также сопровождавший Екатерину, был впечатлён увиденным настолько, что лично присутствовал при закладке Екатеринослава. Маркиз де Сегюр писал, что чувствует себя героем «Тысячи и одной ночи», глядя на черноморскую эскадру в Севастопольском рейде.
Но слухи оказались живучее свидетелей.
Злопыхателей при дворе у Потёмкина было немало — и это вполне понятно. Смоленский мелкопоместный дворянин без громкого имени и наследства вдруг оказался у самого сердца империи. Братья Орловы сами же его и «подсунули» императрице в качестве забавы: молодой гвардеец умел передразнивать чужие голоса с пугающей точностью. Екатерина смеялась до слёз, когда он ответил ей её же собственным голосом, воспроизведя характерные интонации. Через несколько дней Потёмкин был назначен камер-юнкером.
Орловы, видимо, рассчитывали на короткое развлечение.
Вышло иначе. Из придворного шута вырос человек, которого академик Александр Панченко назвал «последним крупным государственным деятелем России эпохи дворцовых переворотов». Потёмкин не просто управлял Новороссией — он её создавал с нуля. На месте ковыльной степи, где раньше проходили набеги крымских татар, вырастали города. Через каждые 20-30 вёрст появлялись деревни. Строились верфи, фабрики, прокладывались дороги.
К 1787 году — моменту крымского путешествия — Херсон уже был полноценным городом с верфями, где при Екатерине спустили на воду три военных корабля. Севастополь стоял на берегу с эскадрой из 15 крупных и 20 малых судов. Это не декорации — это то, что уже через несколько лет громило турецкий флот под командованием Фёдора Ушакова.
Турция убедилась в реальности потёмкинских достижений самым болезненным способом.
Но вернёмся к самому Григорию Александровичу — человеку, внутренняя жизнь которого была не менее занятной, чем государственная.
Как он лишился левого глаза — до сих пор точно неизвестно. Версий несколько, и каждая говорит о характере этого человека больше, чем любая официальная биография. По одной из них, виновата была горячка и казацкая знахарская практика: Потёмкин заболел и по своему обыкновению обратился не к врачу, а к знахарю. Тот прописал компресс на спиртовой настойке, который надлежало прикладывать к голове в горячей бане. Учитывая, что Потёмкин страдал повышенным внутричерепным давлением, воспалительный процесс зрительного нерва мог стать вполне закономерным исходом. По другой версии — драка в казацком кругу, куда молодой Потёмкин угодил в Запорожской Сечи в 1772 году и где, подпив, принялся выговаривать казакам за неправильный образ жизни.
Оба варианта, если честно, звучат как истории об одном и том же человеке.
Именно в этот период, пока Потёмкин скитался по Сечи и получал казацкое прозвище «Грицко Нечеса», Екатерина с трудом удерживала при себе другого Григория — Орлова, настойчиво добивавшегося официального брака. Она отказывала: понимала, что замужество за фаворитом лишило бы её власть законного основания.
С Потёмкиным всё было иначе. К середине 1770-х она уже прочно держала трон, и её расчёт изменился.
Большинство историков склоняются к тому, что тайное венчание всё-таки состоялось — предположительно осенью 1774 года в Сампсониевском соборе в Петербурге или в начале 1775-го в московской церкви Вознесения у Никитских ворот. Присутствовали лишь двое доверенных свидетелей: Александр Самойлов и фаворитка государыни Марья Перекусина — те, кому было можно держать венцы. Обряд совершал духовник Екатерины протоиерей Иоанн Панфилов.
Документов не осталось. Но Платон Зубов, сам бывший фаворитом в последние годы жизни императрицы, вспоминал: она всегда шла навстречу светлейшему и в каком-то смысле побаивалась его — как боятся взыскательного мужа.
Примерно тогда же на свет появилась девочка по имени Елизавета. Фамилию ей дали Тёмкина — по обычаю того времени, когда внебрачным детям давали усечённую фамилию отца: По-тёмкин стал просто Тёмкиным. Её портрет кисти Боровиковского до сих пор хранится в Третьяковской галерее. Реальный человек, реальная судьба.
И вот что интересно: Потёмкин, человек, которого принято изображать погружённым в роскошь и интриги, занимался при этом совершенно прозаическими вещами. В 1784 году по его инициативе в русской армии отменили парики, пудру и косы — главные рассадники вшей и кожных болезней. Солдат не должен зависеть от камердинера, говорил Потёмкин. «Встал — и готов». Взамен ввели просторную одежду, отказались от неудобных обтягивающих лосин.
Реформа, впрочем, получилась не без огрехов: новые камзолы оказались коротковаты, каски — слишком тяжелы, а гребень на каске при ветре работал как парус и норовил сдуть её с головы. Но сам принцип — солдат должен быть готов к бою, а не к параду — прижился.
Весной 1787 года, незадолго до того же крымского путешествия, Потёмкин устроил ещё одно представление — но уже совсем другого рода. Рассказывая императрице о греческих войнах с турками, он упомянул, что в тех боях наравне с мужчинами сражались женщины. Екатерина рассмеялась: «Ври, ври, да не завирайся!»
Потёмкин молча отправил гонца в Крым.
Весной того же года из жён и дочерей балаклавских греков была сформирована Амазонская рота — сто женщин в малиновых юбках с золотым галуном и зелёных бархатных курточках, с белыми тюрбанами, украшенными страусиными перьями. Возглавила роту Елена Ивановна Сарандова, супруга одного из офицеров Балаклавского полка. Их обучили верховой езде, фехтованию и стрельбе.
Иосиф II, увидев выстроенный отряд в конце аллеи у деревни Кадыковки, подъехал к командиру роты и от восхищения поцеловал её в губы. Рота возмутилась. Сарандова успокоила подруг остроумной фразой — и получила за это личную благодарность императрицы и бриллиантовый перстень стоимостью в 1800 рублей.
Это был первый случай в русской истории, когда женщине присвоили офицерский чин.
Рота была расформирована сразу после отъезда Екатерины. Но прецедент остался.
Сам Потёмкин пережил свою роту ненадолго. В октябре 1791 года, возвращаясь из Ясс, он слёг с лихорадкой. На 52-м году жизни, в молдавской степи, светлейший князь, генерал-фельдмаршал, первый хозяин Таврического дворца и, вероятно, тайный муж императрицы всероссийской умер прямо в дороге. Его положили на землю, под открытым небом, подстелив шинель. Рядом плакали адъютанты.
Екатерина узнала о его уходе из письма. «Это был человек высокого ума, редкого разума и превосходного сердца», — написала она барону Гримму. И добавила, что теперь ей не на кого опереться.
Потёмкина похоронили в соборе Святой Екатерины в Херсоне — в городе, который он сам построил. Круг замкнулся.
Историки спорят о нём до сих пор. Западная пресса всё ещё охотно пользуется выражением «потёмкинская деревня» применительно к России — The Wall Street Journal, Le Monde, National Review. Миф оказался прочнее кораблей Черноморского флота.
Но флот-то был настоящим.
И это, пожалуй, главное, что стоит помнить о человеке, которого два столетия изображали мастером показухи. Он строил. Много, быстро, иногда наспех. Города стояли. Корабли плавали. Реформы работали.
Единственное, чего не успел построить Потёмкин, — собственная репутация. Этим занялись другие. И у них получилось лучше.