Детство остается в человеке на всю жизнь и незаметно влияет на его характер, память, речь, любовь и боль. У Сергея Есенина оно было не тихим и не заласканным, а вольным, грубоватым, песенным. В нем были сказки, молитвы, деревенские драки, босые дороги и редкая родительская нежность. Зато земли, неба и живой народной речи было столько, что потом из этого вырос его поэтический голос.
Сергей родился в селе Константиново на Рязанщине в октябре 1895 года. Место глухое, но красивое. Ока там разливается широко, луга заливные, а над обрывом стоят избы, похожие на серые грибы. Родители Есенина, Александр Никитич и Татьяна Федоровна, поженились по молодости. Жениху шел двадцать третий год, а невесте только шестнадцать. Свадьбу сыграли по обычаю, чтоб не засиживалась в девках. Но с самого начала что-то пошло не так.
Александр Никитич был человеком себе на уме. Он не любил пахать и косить, а рвался в город. Устроился в Москву приказчиком в мясную лавку купца Крылова, жил там месяцами, присылал жене пятаки. Возвращаясь домой, он вел себя тихо и отстраненно, много читал, не пил, но и не обласкивал жену. Татьяна Федоровна оказалась в доме свекрови, женщины властной и суровой. Молодую сноху заставляли работать от зари до зари, а мужа рядом не было, а значит и заступиться некому. Когда родился Сергей, ее положение не улучшилось. Свекровь вмешивалась в каждую мелочь, учила, как пеленать, как кормить, как ругать. И Татьяна не выдержала.
"Письмо матери", 1924
Ты жива ещё, моя старушка?
Жив и я. Привет тебе, привет!
Пусть струится над твоей избушкой
Тот вечерний несказанный свет.
Пишут мне, что ты, тая тревогу,
Загрустила шибко обо мне,
Что ты часто ходишь на дорогу
В старомодном ветхом шушуне.
И тебе в вечернем синем мраке
Часто видится одно и то ж:
Будто кто-то мне в кабацкой драке
Саданул под сердце финский нож.
Ничего, родная! Успокойся.
Это только тягостная бредь.
Не такой уж горький я пропойца,
Чтоб, тебя не видя, умереть.
Я по-прежнему такой же нежный
И мечтаю только лишь о том,
Чтоб скорее от тоски мятежной
Воротиться в низенький наш дом.
Я вернусь, когда раскинет ветви
По-весеннему наш белый сад.
Только ты меня уж на рассвете
Не буди, как восемь лет назад.
Не буди того, что отмечталось,
Не волнуй того, что не сбылось, —
Слишком раннюю утрату и усталость
Испытать мне в жизни привелось.
И молиться не учи меня.
Не надо! К старому возврата больше нет.
Ты одна мне помощь и отрада,
Ты одна мне несказанный свет.
Так забудь же про свою тревогу,
Не грусти так шибко обо мне.
Не ходи так часто на дорогу
В старомодном ветхом шушуне.
Однажды, когда Сереже было всего два года, она собрала узелок с тряпками, взяла сына за руку и ушла. Пешком, по грязи, до Рязани двадцать верст. В городе она сняла угол и начала работать. Стирала чужие простыни, гладила господские сюртуки, мыла полы в трактирах. А маленький Сергей сидел тут же, на полу, среди корыт с мыльной водой, играл засаленным карточным тузом или просто смотрел на мутное окно. Это его первое воспоминание о матери: усталые красные руки, тихий плач по ночам, запах хозяйственного мыла.
Но долго таскать ребенка на таких заработках Татьяна не могла. Сил не было, да и стыдно перед людьми. Пришлось отвезти Сережу обратно в Константиново. Только не к мужу, не в тот дом, откуда сбежала, а к своим родителям, деду и бабушке Титовым. Они жили на другой улице, ближе к Оке, в крепкой пятистенной избе. Дед Федор Андреевич был человеком с характером. Он гонял баржи с товаром до самого Петербурга, знал цену деньгам и слову. В деревне его уважали и побаивались. Он служил церковным старостой, сам читал апостол на клиросе басом. И внука сразу взял в ежовые рукавицы.
С четырех лет началась учеба. Дед сажал Сергея на лавку, раскрывал псалтырь и говорил: "Читай, не каркай." Мальчик тыкал пальцем в церковнославянские буквы, слоги складывал с трудом, а дед сидел рядом и щипал за ухо при каждой ошибке. Зато к шести годам Есенин читал псалмы бегло, как поп. И главное, он начал чувствовать ритм. Эти древние строки, тяжелые как бревна, вбивали в него музыку слова. Дед не объяснял смысла, он требовал точности. И этот навык остался на всю жизнь: Есенин никогда не переставлял ударения ради рифмы, каждое слово у него стояло на своем месте, как кирпич в стене.
Бабушка Наталья Евтихиевна была полной противоположностью. Круглолицая, мягкая, всегда в темном платке. Она не читала нотаций и не тыкала книгой. Она рассказывала истории. Вечерами, когда за окнами ревела метель или стучал по крыше теплый дождь, бабушка садилась к прялке и начинала: "А жил-был Илья Муромец тридцать лет и три года..." Сергей замирал. Он знал эти сказки почти наизусть, но каждый раз слушал так, будто впервые. Про Жар-птицу, которая роняет перья золотые. Про Соловья-разбойника, чей свист за семь верст слышен. Про то, как Василиса Премудрая прячется в костяной сундук. Голос бабушки был тихий, тягучий, как вязкий мед. От него хотелось спать, но спать было жалко.
Именно тогда Есенин начал складывать свои первые рифмы. Сначала случайные, детские. Про кота, который царапает дверь. Про петуха, который украл корочку хлеба. Он не записывал их, просто шептал себе под нос, гуляя по двору или сидя на печи. Дядья, братья матери, слышали это и смеялись: "Серега, ты что, стихами заговорил? Монах, божий одуванчик." Кстати, прозвище "Монах" прилипло к нему именно тогда. За то, что часто сидел в церкви на клиросе с дедом. И за угрюмый, исподлобья взгляд, которым он смотрел на веселящихся сверстников.
Но эти же дядья воспитали в нем настоящую крестьянскую удаль. Их было трое: Иван, Петр и Андрей. Все холостые, все любители выпить в праздник и подраться в кулачных стенках. С Сережей они нянчились по своему. Летом поставили его на обрыве и говорят: "Прыгай в Оку." А он боится, вода холодная, высоко. Один из дядек подходит сзади и легонько поддает. Мальчик летит вниз, барахтается, захлебывается, а дядья стоят на берегу, руки в боки, ржут. Но через неделю он уже сигал с любого обрыва первым.
Еще они научили его ездить на лошади. В три года посадили на старую кобылу, дали вожжи и сказали: "Держись." Упал, разбил губу в кровь. Но на четвертый раз уже галопом скакал по лугам, пригнувшись к гриве. А в пять лет дядья взяли его в ночное. Это когда табун пасут в поле до рассвета. Лежишь на сырой земле, смотришь на звезды, слушаешь, как хрупают лошади, бренчит уздечка. И кто-то из дядек тихо затягивает песню. Про то, как казак ехал на чужбину. Или старую, волжскую, про бурлаков. Есенин запоминал эти песни, складывал их в себе и никогда не забывал. Потом они всплывут в его стихах, переплавленные в чистую поэзию.
А драки? На деревенской улице Есенин был первым драчуном. Соседские мальчишки не любили его за задиристость. Он мог подойти к старшему и без всякой причины дернуть за рубаху. Или выкрикнуть обидную частушку. Но при этом он никогда не плакал, даже если его били втроем. Отлеживался в крапиве, сплевывал кровь и снова лез. За что? Просто характер такой. Дед Федор Андреевич иногда выходил на крыльцо, кричал: "Серега, домой, порку задам!" А Серега уже убегал за околицу, в луга, и пропадал там до темноты. Наберет щавелю, поймает пескаря в ручье, разведет костерок, испечет рыбешку на прутике. Ест и думает свою какую-то думу.
Отец появлялся редко. Приедет из Москвы в новом картузе, сапогах со скрипом. Посмотрит на чумазого сына, насупится и скажет: "На кого похож, как беспризорник." Привозил гостинцы: пряник тульский, горсть леденцов. Но обнимать не обнимал, гладить по голове не гладил. Сергей к нему не тянулся. Видел в отце чужого дядю, который вдруг на две недели занимает место за столом. Мать, когда вернулась к мужу после долгого разрыва, родила еще двух дочек. К старшему сыну она относилась настороженно, словно виноватой себя чувствовала и стеснялась. Так и рос Есенин: ни при отце, ни при матери. Но при деде, бабке и трех бесшабашных дядьях.
К восьми годам он уже ничем не отличался от любого крестьянского паренька. Умел косить, хотя коса была выше него. Умел боронить, стоя на бороне босыми пятками. Умел чистить конюшню и таскать ведра с реки. Но в нем уже зрело что-то другое. Он не просто делал работу. Он смотрел на вечернее небо, на дым из трубы, на то, как ложится роса, и внутри у него начинало щемить. Он пытался складывать эти ощущения в слова. Получалось не очень складно, но горячо.
Когда Сергею исполнилось девять лет, его отдали в земское училище, а потом в церковно-приходскую школу в соседнем селе. Он учился хорошо, но не блестяще. Больше любил читать по своей воле. Библию, сказки, а потом и Пушкина с Лермонтовым раздобыл у местного учителя. Читал запоем, прячась на сеновале.
Родные хотели видеть его сельским учителем. Профессия была уважаемая, надежная, понятная. Но Есенин уже уходил в другую сторону. Он много читал, пробовал писать, прислушивался к звучанию слов. И постепенно начал записывать свои стихи. В 1909 году он окончил училище с похвальным листом. Получается живой, не вылизанный портрет: мальчик мог быть трудным, но ум у него был быстрый, память цепкая, а честолюбие уже просыпалось.
Первое серьезное стихотворение, которое он запомнил на всю жизнь, он написал в 1910 году, когда ему было пятнадцать. Называлось "Наступление весны". Сверстники смеялись, а он ходил гордый, как петух.
Весна наступает,
Снег быстро тает,
И всё оживает
С приходом ея!
Деревья оделись
Зелёной листвою,
Луг зеленеет,
Покрытый травою.
Поля зазеленели,
Ароматом дыша.
Цветы запестрели,
Птицы прилетели.
Лес оживился
Щебетанием,
Воздух наполнился
Благоуханием.
Через год он уехал в Москву, к отцу. Собирал котомку, бабушка Наталья плакала и сунула ему краюху хлеба, завернутую в тряпицу. Дед крякнул и сказал: "Поезжай. Там не пропадешь." Дядьки похлопали по плечу. Серега Монах, теперь уже почти взрослый парень, пошел босиком по пыльной дороге до станции. Он не знал, что его ждет в столице.
Важно понимать: Есенин не появился из воздуха уже готовым певцом деревни. Его деревня была прожита телом. Он знал, как пахнет мокрая шерсть лошади, как звенит мороз по утрам, как темнеет вода в Оке, как щиплет босые пятки стерня, как звучит стариковская песня, когда в избе становится тихо. Поэтому его будущая Русь не выглядит открыткой. В ней есть красота, но есть и пот, бедность, грубость, теснота, обида, тоска.
Детство Есенина было не пряничным, а настоящим. В нем любили неловко, воспитывали жестко, жалели молча, учили через страх, песню и труд. Но именно поэтому оно оказалось таким сильным. Из этой босоногой вольницы вырос поэт, который не просто писал о деревенской Руси, а говорил ее голосом. Он мог уехать из Константинова, но Константиново осталось в его строках навсегда: в низком доме, в синем вечере, в материнской тревоге, в бабушкиной сказке и в той Оке, где лошади когда то почти выпили луну.
У вас есть любимое стихотворение Есенина? Пишите в комментариях