Всем привет, друзья!
Первое мая сорок пятого советские бойцы встречали в огне берлинских улиц — зачищая квартал за кварталом, этаж за этажом. Всем уже было ясно: исход схватки предрешён. Но сколько часов до конца и сколько жизней ещё заберёт эта последняя неделя — не знал никто.
Берлинскими боями на правом фланге командовал генерал Василий Чуйков — тот самый, что выстоял в Сталинграде. Теперь он возглавлял 8-ю гвардейскую армию. Вечером тридцатого апреля ему позвонил Жуков. Маршал спросил напрямую: можно ли рассчитывать, что сопротивление в правительственном квартале будет сломлено в ближайшие часы? Чуйков ответил: ничто на это не указывает.
Разговор ещё не успел выветриться из памяти, когда генералу доложили — с немецкой стороны прибыли парламентёры. Не рядовые офицеры, а люди с полномочиями от верховного командования вермахта. Чуйков велел принять.
Немцы появились на пороге штаба в 3:55 утра. Это совпадение не могло не броситься в глаза: в сорок первом война пришла к ним в четыре часа утра — в то же самое время суток они теперь приехали её заканчивать.
Главным среди парламентёров оказался начальник генерального штаба сухопутных войск Ганс Кребс. Выбор был не случаен — он свободно говорил по-русски. В тридцатые годы Кребс несколько раз бывал в Советском Союзе, а потом и вовсе осел в Москве в качестве военного атташе германского посольства. За эти годы он лично познакомился со многими советскими военачальниками.
Глядя на Чуйкова, немецкий генерал произнёс торжественно: Гитлер мёртв. «Вы первый иностранец, которому об этом сообщено», — добавил Кребс.
«Нам известно о его смерти», — спокойно ответил Чуйков.
Немец явно растерялся. В действительности генерал слышал это впервые — но демонстрировать удивление посчитал делом невыгодным.
Кребс собрался с мыслями и зачитал послание Геббельса. Смысл сводился к следующему: на основании завещания фюрер передал власть Деницу, Геббельсу и Борману; последний уполномочил Кребса выйти на связь с советским руководством ради мирных переговоров — ведь именно СССР и Германия понесли наибольшие потери. Чтобы собрать новое правительство и начать эти переговоры, немцам нужно одно: прекращение огня.
Чуйков передал всё это Жукову, Жуков — Сталину. Пока шла связь, генерал успел перечитать текст гитлеровского завещания и заметил любопытную деталь: в нём прямо говорилось о создании правительства, которое продолжит войну «всеми средствами».
Ответ из Москвы пришёл однозначный: речь может идти только о безоговорочной капитуляции — и не перед СССР в одностороннем порядке, а перед всеми союзниками сразу.
Кребс сказал, что таких полномочий у него нет, и принялся убеждать: перемирие в Берлине выгодно обеим сторонам. Чуйков, которому Жуков велел переговоры не обрывать, возразил спокойно: немецкие части сдаются и без всякого приказа, а Гиммлер тем временем ищет выход на западных союзников.
Упоминание Гиммлера задело Кребса. После смерти Гитлера никакого единства в германском командовании не осталось — каждый выживал как умел.
Переговоры затягивались. Пока Чуйков согласовывал позиции с Москвой, оба генерала успели поговорить о довоенной жизни, о том, как шла война, и — что странно — даже об Еве Браун. Советский командарм спросил напрямую: ходили слухи, что она не была арийского происхождения — как же Гитлер отступил от собственных принципов? Кребс только поморщился.
Между тем удалось договориться о техническом шаге вперёд: вместе с немецкой делегацией к имперской канцелярии отправили двух советских связистов — для прямого провода.
В разгар этой затяжной полемики Кребс вдруг заговорил о том, какой могла бы стать Германия после капитуляции. «Я убеждён, — сказал он, — что есть только один вождь, который не хочет уничтожения Германии. Это Сталин. Он сам говорил, что Советский Союз нельзя уничтожить — и так же нельзя уничтожить Германию. Но мы боимся англо-американских планов. Если они получат свободу рук против нас — это будет ужасно».
Окончательная позиция Чуйкова прозвучала без обиняков: Москва готова принять либо полную капитуляцию всех германских войск, либо капитуляцию берлинского гарнизона отдельно. Всё остальное — не предмет для разговора.
Кребс уехал на совещание с Геббельсом. Бои в Берлине тем временем возобновились.
Те, кто видел генерала по возвращении в бункер, вспоминали: он выглядел психологически сломленным. Судя по всему, он искренне рассчитывал получить согласие на перемирие.
Геббельс условия отверг. Но реальность говорила сама за себя: удерживать оставшиеся кварталы было уже невозможно. Тем, кто ещё оставался в фюрербункере, дали понять — дальше каждый решает за себя.
Около шести утра второго мая к Чуйкову прибыла новая делегация. Они принесли записку: «Доктора Геббельса нет в живых. Я, как один из оставшихся, прошу вас взять Берлин под защиту. Моё имя известно. Директор министерства пропаганды доктор Фриче».
Чуйков спросил о Кребсе. Немцы ответили, что его судьба им неизвестна.
На этот раз парламентёры были согласны на всё — безоговорочная капитуляция. Впрочем, стихийно она уже шла. Официальный приказ сложить оружие отдал комендант Берлина генерал Гельмут Вейдлинг.
Кребса нашли позже — в фюрербункере. Он разделил путь Гитлера и Геббельса. Верность фюреру оказалась у него посмертной в самом буквальном смысле: останки генерала долгие годы тайно перезахоранивали вместе с останками Гитлера — пока в 1970 году их окончательно не уничтожили в ходе операции «Архив».
★ ★ ★
СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ!
~~~
Ваше внимание — уже большая поддержка. Но если захотите помочь чуть больше — нажмите «Поддержать» в канале или под статьёй. От души спасибо каждому!