Врач пригласил Наталью в кабинет и сказал без предисловий:
— Сегодня мы вас выписываем. К сожалению, с этим диагнозом вы никогда не выносите ребёнка.
Для Натальи это прозвучало как выстрел в сердце. Оно и заныло.
Не просто заныло — сжалось в ледяной ком, перестало биться, а потом ударило с такой силой, что перехватило дыхание. Комната поплыла, белые стены стали серыми, лицо врача — чужим и далёким. Она ещё пыталась ухватиться за смысл его слов, но слова уже врезались в неё, оставляя рваную рану где-то глубоко внутри, там, где теплилась самая последняя, самая тайная надежда.
Врач продолжал:
— Это последствие давнего аборта.
А это уже контрольный выстрел в голову.
Мир взорвался тишиной. Не той, что успокаивает, а той, что давит, закладывает уши, стирает все звуки, оставляя только один — собственный пульс, гулкий и страшный. Ей показалось, что её залили бетоном. Она хотела закричать, но голос исчез. Хотела провалиться сквозь землю, но тело превратилось в камень. Она сидела, не двигаясь — даже не моргала, потому что моргнуть значило признать, что всё это происходит наяву.
Врач подал стакан воды. Наталья выпила и ожила.
Вода показалась кипятком, потом льдом, потом просто жидкостью, которая кое-как разлепила горло. Она глотнула вместе с унижением, вместе с ужасом, вместе с только что родившейся ненавистью к себе.
— Но ведь миллионы женщин делают аборты, а потом рожают, — её голос прозвучал чужим, умоляющим, детским.
— Вы, к сожалению, из тех миллионов, кто уже не родит.
Наталья шла по улице, а в голове звучала только одна фраза: «Сама виновата».
Будущего больше не было. Ни детского смеха, ни маленьких ладошек, ни того, как она рассказывала бы ребёнку о любви. Всё умерло здесь и сейчас, на этой улице.
И светофор на пешеходном переходе мигал жёлтым: «Са-ма ви-но-ва-та».
И воробьи чирикали: «Ви-но-ва-та». И листья медленно падали с деревьев, кружась: «Ви-и-и-но-о-о-ва-а-а-та-а-а».
Она хотела зажать уши, но руки не слушались. Или не хотела? Потому что всё, что звучало вокруг, было правдой. Суровой, невыносимой, въедающейся под кожу правдой.
Мальчишка проехал по луже на велосипеде, обрызгав Наталью. Мамаша подскочила:
— Простите, пожалуйста…
— Ничего, ничего. Я сама виновата.
Она произнесла это так спокойно, что сама испугалась. Но внутри разрывалось от боли. Мамаша — вот она, живая, с ребёнком, с велосипедом, с обычной жизнью. А у неё, у Натальи, больше никогда не будет этого «мамаша». Никогда. Слово «никогда» било током с каждым шагом.
Мамаша хотела ещё что-то сказать, но Наталья уже пошла дальше, не поднимая глаз.
А как она любила того мужчину! Ждала, каждую минуту ждала.
И вдруг посреди этой пустоты, память ударила наотмашь — ярко, тепло, невыносимо. Она увидела его лицо. Услышала шаги в подъезде. Почувствовала тот самый запах, который когда-то был смыслом дыхания.
Только он уйдёт от неё, она начинала ждать. Лифт открывается на её этаже — он! Нет, не он! — и сердце падало в пропасть. Звук остановившейся машины у подъезда — он! Нет, не он! — и надежда вгрызалась в грудь когтями. Зазвонил телефон — он! Нет, не он! — и каждый раз маленькая смерть.
А когда, наконец, дожидалась, бросалась на шею, вдыхала лучший на свете запах — запах любимого мужчины.
И тогда мир оживал. Тогда она могла дышать, тогда всё имело смысл. Его руки, сильные и родные, держали её так, будто она — самое ценное, что у него есть. Его губы, такие чувствительные, что она таяла от одного прикосновения, шептали что-то ласковое. Она не хотела покидать его объятий. Она готова была замереть в них навсегда, превратиться в часть него, раствориться.
Но… Он снова уходил, а она его снова ждала.
И тогда начинался ад. Тишина квартиры. Его зубная щётка в стаканчике. Пустая подушка. И это бесконечное, выматывающее, сладкое и горькое «а вдруг сейчас?». Она ждала его так, как ждут рассвета — с отчаянием и верой. И ради этих минут счастья она была готова ждать вечность.
В тот день она ждала его особенно. Внутри неё росло что-то крошечное, тёплое, живое — и от этого чувства кружилась голова, хотелось смеяться без причины и плакать от переполняющей нежности. Она представляла, как скажет ему, как он обрадуется, как они вместе прижмутся лбами и начнут придумывать имя. У неё была новость. Самая главная новость в её жизни.
Она ждала его как праздника. Как чуда. И когда он пришёл, она выдохнула дрожащими губами:
— Ты понимаешь, малыш…
Она даже недоговорила. Потому что лицо его не засияло. Глаза не зажглись. Что-то пошло не так. Он как-то нерешительно отреагировал на её новость. Очень нерешительно. Словно она сообщила о разбитой чашке, а не о зародившейся жизни.
— У меня есть ребёнок, ещё одного мне не надо. И только тебе решать — рожать или нет. Выбирай, делать аборт или быть матерью-одиночкой. Я тебе завтра позвоню. Если решишься на аборт, у меня есть знакомый врач. Всё сделает быстро и аккуратно.
Она услышала, как внутри неё что-то умерло. Не ребёнок — нет. Часть её самой. Та часть, которая верила, что её любят так же сильно, как она любит. Слова «мать-одиночка» хлестнули по щекам, а «быстро и аккуратно» прозвучали как приговор. Он говорил о её ребёнке — об их ребёнке! — как о ненужной вещи, которую можно утилизировать.
— А если после аборта у меня больше не будет детей? — выдавила она, хотя горло сдавило так, что каждый звук давался с кровью.
— Но миллионы женщин делают аборты, а потом рожают.
Она хотела крикнуть: «А если я буду не как миллионы? А если я та самая, единственная, кто потеряет всё?!» Но не успела.
Дверь за ним захлопнулась с каким-то резким стуком, и звук этот гулко разнёсся по квартире: «Аборт». Он бился о стены, отражался от пола, вгрызался в стёкла. «Аборт, аборт, аборт». Она осталась одна в этой гулкой тишине, прижимая ладони к животу, где ещё теплилась жизнь. И сквозь слёзы, которые душили её, она прошептала: «Я выбираю…» Но что? Жизнь без него? Или смерть внутри себя?
Тогда, выйдя из больницы, она поняла, что что-то в ней сломалось. Она шла по улице и не чувствовала ног.
Отношения стали сходить на нет. Хотя она его ещё любила — о, как она его ещё любила! — но уже не хотелось в его объятия. Раньше она тонула в них, как в тёплом море. А теперь… Теперь казалось, что своими сильными руками он пытается её раздавить. Сжимает слишком крепко. Слишком долго. И она задыхалась не от любви, а от боли, которую он в неё вложил, сам того не понимая.
Через пять лет она вышла замуж. Пять лет она училась жить заново. Пять лет она не смотрела на чужих детей, чтобы не разрыдаться в автобусе. Пять лет она убеждала себя, что можно быть счастливой и без материнства. А потом пришёл он другой, спокойный, надёжный, и сказал: «Я тебя ни за что не брошу». И она поверила. Не сердцем — усталостью.
Любила ли она мужа так, как любила того мужчину? Нет, конечно. Та любовь была пожаром, который сжёг её дотла. От неё остались только пепел и шрамы. А эта была… тихой. Как утренний чай на кухне. Как тёплый плед в холодный вечер. Она вышла замуж не от большой любви, а потому что уже пора. И потому что он её любит. А этого разве мало? Она убеждала себя, что достаточно.
— Я, кажется, беременна, — с опаской сказала Наталья мужу.
Сказала и замерла. Сердце колотилось где-то в горле. В ушах зазвенело: «У меня есть ребёнок, ещё одного мне не надо». Она ждала удара. Ждала холодного «выбирай». Ждала, что мир рухнет во второй раз.
И была сильно удивлена.
Потому что есть мужчины, которые радуются этой новости. Которые счастливы оттого, что у них будет ребёнок. Муж тут же стал готовиться к рождению: запланировал сделать ремонт в квартире, смотрел, что нужно обязательно купить для ребёнка, начал придумывать имена… Он обнимал её живот, разговаривал с ещё не родившимся человечком, и голос у него дрожал от радости.
Это было счастливое время. Она смотрела на мужа — как он примеряет детские распашонки к своей широкой груди, как спорит с продавщицей в магазине о качестве коляски, как по ночам гладит её живот и шепчет что-то бесконечно нежное — и по-настоящему, глубоко, до слёз полюбила своего мужа. Совсем не так, как того. Сильнее. Честнее. Взрослее.
И вдруг случился выкидыш.
Мир рухнул за одну минуту. Та боль была не физической — она была вселенской. Она лежала в больничной палате, прижимая пустой живот, и чувствовала, как вместе с кровью утекает жизнь. Не ребёнка. Своя. Вся, до капли. Ещё и этот диагноз. Слова врача прозвучали не как медицинское заключение, а как проклятие: «Вы никогда не выносите ребёнка».
Наталья вспомнила. Вспомнила тот день. Тот «аккуратный аборт». Те слова: «Миллионы женщин делают». Она вдруг отчётливо, до ужаса ясно поняла: сама виновата. Каждая клетка её тела закричала от этой мысли. Бог наказал её за этот грех. Справедливо. Жестоко. Окончательно. Оставил без детей. Не потому, что так сложилось. А потому что она заслужила. И это было хуже любого диагноза.
Зазвонил телефон. Резко, громко, не вовремя.
— Ну ты как? Может, приехать к тебе? — тараторила в трубке подружка, голос которой казался сейчас фальшивым и чужим.
— Нормально. Не приезжай, хочу отдохнуть в тишине.
Она врала. Ей хотелось выть. Хотелось, чтобы её обняли и сказали: «Ты не виновата». Но кто это скажет, если она сама знает правду?
— Ну ладно, будет желание пообщаться, звони, приеду. Слушай, я сейчас видела того мужчину, с которым у тебя была пламенная любовь. Идёт с колясочкой, ещё один ребёнок у него родился. Ой, дура я, не надо было тебе этого говорить. Прости, прости, прости.
В ушах зашумело. Сначала она ничего не поняла. А потом поняла всё. Всё сразу. Тот мужчина — тот, кто сказал «мне не надо», — идёт с коляской. Ещё один ребёнок. Значит, кто-то родил ему. Кто-то смог. У него есть дети. Не один, а уже «ещё один». А у неё — никогда.
— Ничего страшного, — сказала Наталья, и голос её прозвучал стеклом по стеклу. — Значит, с меня взыскали, а он признан невиновным.
Она сказала это так спокойно, так страшно спокойно.
Она отключила телефон. Положила его на тумбочку. И в этот момент дверь открылась. Зашёл муж. Вымотанный, осунувшийся, но с каким-то странным огоньком в глазах. Он подошёл, обнял — осторожно, бережно, как самую хрупкую вещь на свете.
— Не переживай. Мы найдём другого врача, — тихо сказал муж, поглаживая её руку. — И ещё одного. И будем искать, пока не найдём того, кто поможет.
И Наталья разрыдалась. Впервые за всё это время — громко, навзрыд, уткнувшись в его плечо.