Глава 6(2)
Циклы: "Курсант Империи" и "Адмирал Империи" здесь
Я промолчал. Потому что «не знал» звучало как оправдание и максимально нелепо.
— Почему он не... — я запнулся, подбирая слова, — не уехал? Не разорвал контракт?
— Штрафы. Неустойка за досрочное расторжение — триста процентов от оставшейся суммы контракта. Плюс «долг». Плюс транспортные расходы. Если уедет — будет должен корпорации столько, что не расплатится до самой смерти. А долги, как ты наверняка знаешь, переходят на детей.
На детей. На тех самых детей с фотографии.
Семёныч так и не пошевелился с винтовкой на коленях. Сидел, глядя в стену, где, возможно, видел жену и детей — такими, какими они были на фотографии. Счастливыми. Вместе.
Я отвернулся и пошёл дальше по коридору. Зина и двое сопровождающих молча последовали за мной.
Через двадцать шагов я остановился.
— Сколько их здесь? Таких, как он?
— Сто семьдесят контрактников только на «Эра-7». — Её голос был ровным, почти равнодушным, но за этим равнодушием скрывалось что-то острое. — Плюс примерно столько же каторжан. Плюс охрана. Была.
Была.
Я шёл по коридору, мимо каморок с грязными занавесками, мимо лиц, которые поворачивались мне вслед. Некоторые смотрели с любопытством. Некоторые — с ненавистью. Некоторые — с пустотой людей, которым уже всё равно.
И с каждым шагом что-то внутри меня скручивалось, уплотнялось, превращалось в нечто твёрдое и холодное.
Это моё имя стояло на документах. Моя семья получала прибыль. Моё богатство — то самое, к которому я так стремительно привыкал — было построено на этом. На этих людях. На этих каморках. На этой безнадёжности.
Корней знал. Бабуля знала.
Все знали, кроме меня...
...Столовая располагалась двумя или тремя уровнями выше, я уже потерял ориентацию в лабиринте коридоров. Воздух здесь был другим: к привычному уже букету добавился запах еды. Точнее, того, что здесь называли едой.
Длинные металлические столы, привинченные к полу. Металлические скамьи. Металлические подносы. Даже люди здесь казались какими-то металлическими — тусклыми, лишёнными красок, словно среда обитания медленно превращала их в часть себя.
Жидкая очередь у раздаточного окна двигалась медленно. Оттуда накладывали что-то серое и комковатое — не рискну предположить, из чего это было сделано. Может, лучше и не знать.
Мы прошли мимо столов, и я чувствовал на себе взгляды. Тяжёлые, недоверчивые, злые. Кто-то сплюнул мне под ноги — демонстративно, с вызовом. Я не остановился.
— Привет, Батя, — сказала Зина, кивая старику за столом у дальней стены.
Старик сидел один. Седая борода до груди, руки, изуродованные десятилетиями тяжёлой работы — узловатые, с выступающими венами, с кожей, задубевшей до состояния коры. Перед ним стоял поднос с нетронутой едой.
Он поднял голову, когда мы подошли. Глаза — тяжёлые, выцветшие — остановились на мне.
— Это он, что ли? — спросил он Зину. — Хозяин?
— Да, нош новый глава корпорации, — ответила женщина.
— Хозяин, — повторил старик.
Я сел напротив него. Без разрешения. Потому что чувствовал, что разрешения не получу, а разговор должен был состояться.
— Меня зовут Александр, — сказал я.
— А меня — Егор Кузьмич. — Он не протянул руки. — Но все кличут Батя. Тридцать лет тут оттрубил. Сначала по контракту, потом — уже по инерции. Некуда было возвращаться.
— Тридцать лет?
— Тридцать. — Он усмехнулся — горько, без веселья. — Пришёл молодым. Думал — заработаю, вернусь, семью подниму. Потом семья сама сюда приехала. Потом внуки родились. Потом...
Он замолчал, глядя на свои руки.
— Ванька, — произнёс он наконец. — Внук мой. Хороший парень был.
«Был». Опять это слово.
— Двадцать два года. Только-только жизнь начинал. Хотел деньжат скопить, вернуться на Землю... Мы же с Земли... жениться. Невеста его ждала — Настенька, хорошая девка, терпеливая. Три года ждала. — Голос старика был ровным, без надрыва. Так говорят о вещах, которые невозможно изменить, а только принять. — Не дождалась.
— Обвал, — пояснила Зина.
— Обвал. — кивнул Батя. — Третий штрек. Крепёжное оборудование — неисправное. О нём докладывали раз, другой, десятый. Рапорты писали. Подписи собирали. — Он поднял на меня взгляд. — Никто не слушал. Никому не было дела.
— Мне жаль.
— Тебе жаль. — Старик не повысил голоса, но слова хлестнули как пощёчина. — А мне — не жаль. Мне больно. Чувствуешь разницу, хозяин?
Я снова молчал.
— Когда его завалило, он ещё был жив. — Батя смотрел мне в глаза, не мигая. — Три часа его доставали. Три часа он там лежал, под камнями, с раздробленным тазом, и звал меня. Потому что больше некого было звать.
Зина стояла рядом, поглаживая руки старика.
— Когда его вытащили, было уже поздно. — Голос Бати стал тише. — Зинка вон сделала, что могла. А могла она немного. Потому что этот — как его — медпункт... там нет ничего. Не для раздробленных костей.
— Мне очень жаль, — повторил я. Потому что других слов не было.
Батя долго смотрел на меня. Потом покачал головой.
— Убивать не хочу, — произнёс он медленно. — Никогда не хотел. Не для того Господь руки дал. Но и терять больше нечего.
Он отвернулся к своему подносу с остывшей едой.
Разговор был окончен...
Друзья, на сайте ЛитРес подпишитесь на автора, чтобы не пропустить выхода новых книг серий.
Подпишитесь на мой канал и поставьте лайк, если вам понравилось.