Остросюжетный роман по реальной жизни женщины-майора.
Остальные главы в подборке.
И вот, лейтенант, мы приступили к обыску кабинета начальника тюрьмы. Я сразу подошла к его столу и принялась просматривать бумаги, быстро перелистывая папки и журналы, изучая приказы и хозяйственные ведомости в тщетной надежде, что среди этой казённой макулатуры мелькнёт хоть что–то, что укажет на левый пошив, а может быть, и на какие–то другие тёмные делишки этого гада. Однако документы, как и следовало ожидать, были вылизаны до стерильности: аккуратные подписи, ровные печати, расплывчатые формулировки, за которыми можно было спрятать что угодно.
Инструктор–кинолог тем временем занимался поиском мини–диктофона. Он приседал, заглядывал под стол, под стулья, под бюро, проводил руками по ковру, уложенному у одной из стен кабинета.
– Госпожа, к моему сожалению, похоже, что у Вашей информаторши отняли и звукозаписывающее устройство. Его нигде нет, – выдал он мне свой нерадостный вердикт.
Конечно же, я огорчилась, услышав этот вывод, однако надежды всё–таки не потеряла и по–прежнему свято верила в то, что Старшая сумела выполнить задание, просто нам необходимо было понять, куда именно она засунула мини–диктофон.
– Устройство может быть спрятано в пошивочном цеху, инструктор–кинолог. А цех у нас огромный. Вы там на карачках будете ползать до самого утра, разыскивая его по полу, а он может оказаться совсем в другом месте. А может быть, он до сих пор спрятан в камере или даже вшит в форму моей информаторши. Используйте ищейку для поиска.
– Вы правы. Так дело не пойдёт. Нужно сделать обыск более эффективным – иначе зачем нам собака? Думаю, нам с Вами стоит разделиться. Продолжайте копаться в бумагах, а я с ищейкой начну с камеры Старшей, потом вернусь сюда, а затем мы отправимся в цех на поиски диктофона. Единственное, о чём я Вас попрошу, – получить для меня разрешение взять личную вещь Вашей бывшей сокамерницы, чтобы овчарка искала устройство по её запаху.
– Разумеется.
Выйдя из кабинета начальника, за дверью которого стоял конвоир, я приказала провести инструктора в нужную камеру и не препятствовать следствию, а именно – позволить взять оттуда любой предмет, который выберет собаковод. После этого я вернулась в кабинет подонка и продолжила работать с документами, что, собственно, не дало никаких результатов.
Через некоторое время инструктор–кинолог вернулся с ищейкой. В руках он держал наволочку с койки Старшей и время от времени давал её понюхать овчарке, которая беспокойно кружила по кабинету начальника, теряясь в запахах пыли, табака и затхлой тяжести той комнаты. Но вдруг собака резко дёрнулась в сторону дальней стены и замерла в самом углу, возле ковра, лежавшего чуть неровно, с краем, загибавшимся вверх, словно подсохшая пластинка сыра.
– Он что–то нашёл, – негромко сказал инструктор–кинолог и опустился на корточки рядом с овчаркой.
Я подошла ближе к стене. Собаковод осторожно приподнял край ковра и провёл рукой по полу под ним, а уже через секунду достал маленький диктофон, затерявшийся между плинтусом и загнутым краем тканого покрытия.
Увидев, что мы нашли то, что искали, я взволнованно и учащённо задышала, мысленно хваля бывшую сокамерницу за успешно выполненную работу и мечтая как можно скорее услышать запись с этого устройства.
– Значит, Старшая всё же выполнила своё задание, – с гордостью сказала я.
Инструктор–кинолог поднялся на ноги и, глядя на вещь, лежавшую у него на ладони, подтверждающе кивнул.
– Похоже, когда её сюда втащили и били, она выбрала подходящий момент и успела засунуть диктофон за край ковра, – предположил мужчина.
– Или просто метнула его наугад, пока никто не видел, и удачно попала, – ответила я.
– В любом случае, она большая молодец.
– Вызывайте техника, – скомандовала я. – Пусть приезжает немедленно. Мне не терпеться услышать запись, а таковая, наверняка, была сделана!
Прибыл он быстро, как всегда раздражённый и мрачный, словно ненавидящий весь мир, но прекрасно знающий свою работу. В кабинет он вошёл без лишних вопросов, только бросил короткий взгляд на диктофон, на меня и на инструктора–кинолога с собакой, после чего сухо попросил расчистить ему место на столе. Я молча сдвинула в сторону папки. Техник достал из сумки наушники, ноутбук, переходник и ещё какие–то мелкие устройства, подключил диктофон и несколько секунд хмуро возился с файлом аудиозаписи. И всё это время у меня внутри волнение натягивалось с такой бешеной силой, что я уже едва чувствовала собственные пальцы.
Потом он поднял глаза и констатировал факт:
– Запись есть.
Я медленно опустилась на стул напротив стола, а инструктор–кинолог остался стоять у меня за спиной, поддерживающе положив руку мне на плечо. Техник изъял из ноутбука наушники и, включив аудио во всеуслышание, нажал на воспроизведение.
Сначала послышался какой–то резкий шорох и глухие шаги.
– Встать! Руки за спину! – прозвучал приказ тюремной охранницы.
– А чё случилось, надзирательница? – равнодушно ответила Старшая.
– Рот заткни! К стене! Сейчас будешь подвергнута личному досмотру в кабинете начальства.
Вероятнее всего, услышав шаги конвоирш, моя бывшая сокамерница незамедлительно включила запись на мини–диктофоне, подозревая, что идут именно за ней.
«Всё это я уже слышал. Сейчас её к начальнику потащат и обнаружат жучок», – заметил техник из МВД.
Действительно, на аудиозаписи Старшей дали под дых, судя по звуку удара и её тяжёлому, натужному дыханию, после чего буквально потащили по коридору, а затем грубо втолкнули в кабинет начальника.
– Ну что, крыса, доигралась? Раздевайся давай, догола! Будем искать, где у тебя жучок запрятан.
– Начальник, ты чё–то путаешь! Какой ещё жучок? Я ж не стукачка.
– Обыскать её силой! – отдал приказ престарелый мерзавец, после чего раздался треск рвущейся ткани, а затем команды охранницы: «Открыть рот, повернуться, присесть».
– Ах ты ж сучка! – послышалось шуршание, и вскоре я услышала то самое послание, которое начальник колонии наговорил мне в жучок. Его в тот момент и обнаружили.
Я не знала, где именно Старшая спрятала маленький диктофон, но, слава небесам, что запись на нём продолжалась, и вскоре я услышала короткий смешок старого подонка:
– Ты что, дура засиделая, думаешь, я не знал, что тебе дрянь прослушивающую подсунули? Бывалая зэчка, Искра. Или ты решила, что я спущу на тормозах все свиданки и телефонные переговоры между заключёнными и вольными? У нас и в трубках прослушка стоит, и в интимках, да и камеры кое–где запрятаны. Теперь тебе хана, Старшая. Из карцера в нормальном рассудке уже не выберешься. Я тебя туда на месяцы засажу. Будешь знать, как стучать и ябедничать на начальника, и про левый пошив болтать кому ни попадя.
– Начальник, не гонял бы нас по две смены в пошивочном цеху огромными партиями левак строчить, да не мутузил до потери пульса за то, что устали, никто бы на тебя и зла не держал! – выводила его Старшая на откровенный разговор, чтобы всё зафиксировать на диктофон.
– Офанарела, что ли, потаскушка закрытая? Да за левые партии, что я поставляю на склад, вам есть что жрать! Или ты думаешь, я бы стал тратить на вас, презренных, государственные деньги? Попередохли бы все, как саранча! Не забывай, что ты, мразь тухлая, своим трудом грехи перед обществом замаливаешь! Так что пасть свою поганую заткни и смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!
Старшая ничего не ответила, а затем на записи наступила короткая пауза, после которой послышался глухой удар и тупой, тяжёлый звук падения её тела на пол. Хрип моей бывшей сокамерницы сопровождался диким шуршанием и отчётливым стуком аудиоустройства о пол. Мне, так же как и собаководу с техником, стало понятно, что именно в этот момент она и забросила диктофон в угол кабинета.
Начальник колонии снова заговорил – остервенело, яростно, злобно, и от этого стало только страшнее:
– Получи, дешёвка тюремная! Будешь знать, как со мной положено разговаривать!
И в следующую секунду раздалась серия сильных ударов, наверное, ногами по телу Старшей, а затем её сдавленный стон.
Инструктор–кинолог рядом со мной матерно выругался сквозь стиснутые зубы, и я могла его понять: слушать такое было совсем нелегко.
На записи старый ублюдок снова заговорил, уже с ленивым удовлетворением, тоном гораздо более тихим и спокойным:
– Вот так–то лучше. А то совсем страх потеряли! В карцер её на два месяца и кормить одной похлёбкой. А когда обстоновка станет потише и МВДшники свалят отсюда, будет безостановочно в цеху пахать по максималке, с запретом на общение с другими зэчками.
Старшую, очевидно, подняли и увели, а дальше послышались шорох бумаг, чьи–то шаги, и вдруг началась беседа начальника колонии с хозяином склада.
– Эта сучка всё–таки навела МВД нам на хвост, как я и предупреждал после её последнего свидания с капитаншей. Сначала я сомневался, что та решится рискнуть свободой и передать бывшей сокамернице жучок, но нет, девка оказалась совсем безбашенной. Прослушку в колбасе пронесла мимо контрольного пункта. Ох и вздрючу я этого трусливого сержанта после его смены! Испугался, что у капитанши муж – полковник. Да у этой бабы яйца больше, чем у него, раз она решилась пронести на зону запрещёнку! – Он недовольно хмыкнул. – Ладно… Вы весь товар со склада увезли? Бумаги готовы? Сойдёт под добровольный пошив?
По его речи я лишь убедилась, что подонок не блефовал, рассказывая моей бывшей сокамернице о прослушке и камерах видеонаблюдения в комнатах для свиданий и в телефонных кабинах. Наши беседы были давно зафиксированы, как мой муж и предупреждал. Старый ублюдок знал о моём чине и чине супруга, и понимал, чем наше расследование ему грозит. Он заранее всё подготовил на случай вмешательства МВД, и товара уже какое–то время не было на складе, а зэчки шили именно то, что в конечном итоге и продемонстрировал нам хозяин складского помещения. Тюремный начальник мог сразу же пресечь общение Старшей со мной, но решил поступить мудро, и для начала избавиться от товара, а после принять нас «чистым», тем самым делая так, чтобы мы никогда не вернусь к следствию обратно.
Прокашлявшись и выслушав реплику собеседника, начальник колонии ответил на заданный ему вопрос:
– Конечно, я спрятал все улики, забетонировал их во внутреннем дворе.
На этой фразе я обрадовалась, потому что мерзавец сам рассказал, где нам искать доказательства. Вдобавок я сразу вспомнила, что, когда конвоир вёл нас к нему через надворье, там пахло мокрым бетоном, а овчарка всё время принюхивалась, будто чуяла тот же самый запах ткани, что исходил от лоскута, переданного мне Старшей. И почему преступники всегда используют один и тот же способ для сокрытия улик? Что бывший министр, что начальник тюрьмы – никакой фантазии! – Довольно ухмыльнулась майор, и я улыбнулась её верному замечанию.
– Ты же владелец склада, вот и прими гостей, которые явно к вам наведаются, – продолжил на записи престарелый подлец. – Да бумажку о добровольном пошиве засунь поглубже капитанше, а после сваливай из страны на какой–то срок. Приостановим бизнес до лучших времён.
«Вы правы, госпожа. Если бы не арест, владелец склада исчез бы из поля зрения», – признал инструктор–кинолог, и я кивнула в подтверждение, внимательно слушая продолжение аудио.
Хозяин склада что–то ответил начальнику колонии, на что тот протяжно замычал.
– Припугнуть капитаншу – не такая уж плохая идея, но так, чтобы она рож мотоциклистов не видела. Пусть шлемы напялят! Баба красивая, личико портить не стоит, но поразвлечься парням не помешает!
«Ах ты ж старая тварь, что удумал!» – выругалась я про себя и сразу вспомнила о супруге, закрывшем меня собой. Я и правда не видела лиц нападавших, а издалека не разобрала, были на них шлемы или нет. Не испытав угрозы на складе, я решила, что бандитов там не было, и ошиблась. Но теперь это уже не имело значения. У нас было подтверждение того, что преступники на мотоциклах состояли в банде хозяина склада, и я, конечно, намеревалась их отыскать и наказать.
На самом деле, лейтенант, насколько бы страшной ни была эта аудиозапись, она подтверждала левый пошив, причастность начальника тюрьмы и владельца склада к экономическому преступлению, а также бесчеловечное использование труда заключённых, ну и побои зэчек, организованные начальством. Это не могло не радовать моё сердце. Жертва Старшей оказалась не напрасной, как и разведывательная работа моего супруга. «Полковник...» – с грустью подумала я. Мне очень хотелось обратно к нему, обнять и почувствовать тепло его тела.
Несколько следующих часов на аудиозаписи были пустыми, и техник промотал их до вновь раздавшихся шагов и чьего–то жуткого плача.
– Всех из швейного цеха по одной прогнать через карцер по месячишку, – бросил начальник колонии кому–то. – Будут знать, как бунт в цеху затевать, стервы неблагодарные. Как и Старшую, похлёбкой кормить. Первые сутки – никакой воды. А сейчас на колени всех поставить! Каждая получит у меня как следует резиновой дубинкой!
В кабинете воцарилась пугающая тишина, такая, что слышно было только, как шумит кулер в ноутбуке техника. А потом раздались жуткие звуки многочисленных ударов, истошные крики, стоны и плач заключённых.
– Ну что, будете ещё рот открывать? – спросил их старый мерзавец.
– Я ни при чём. И в бунте не участвовала! Зачем же Вы и меня бьёте? – спросила сквозь плачь одна из зэчек, явно новоприбывшая, ибо ещё не понимала, что следует быть солидарной с бывалыми заключёнными, дабы потом не огрести пожёстче от них.
– Ты же была в швейном цеху? Была! Значит, и в балагане замешана. А будешь ещё вопросы задавать, кости переломаю! Это ясно?
– Так точно! – ответила женщина, всё ещё истошно рыдая.
– Вы подневольные! Мои рабыни, просравшие жизнь и свободу! У вас ни прав, ни полномочий! И затевать бунт на рабочем месте – самое глупое, что вы могли сделать! Всё, по карцерам их! – отдал приказ начальник колонии, и избитых заключённых вывели из его кабинета.
Следующим «живым» фрагментом на аудиозаписи оказалось наше прибытие в кабинет начальника.
– Этого достаточно, – сказала я, и собственный голос показался мне непривычно холодным и спокойным. – И доказательств тоже более чем достаточно.
Техник молча отключил диктофон от своей аппаратуры. Я взглянула на собаковода, который стоял неподвижно, и только по его лицу было видно, как сильно его перекосило от услышанного.
– Должен заметить, что зря называл Вас истеричкой, – внезапно признался специалист из МВД. – Этим женщинам действительно требовалась помощь.
– Ваши извинения приняты, – искренне ответила я ему. – Немедленно связывайтесь с ФСИН. Передайте, что у нас есть аудиозапись, подтверждающая незаконное насилие над заключёнными, подавление бунта с угрозами расправы и прямое признание начальника в сокрытии левого пошива. А мы с Вами, инструктор–кинолог, вызовем сюда специалистов, которые вскроют бетон во внутреннем дворе и вытащат наружу все спрятанные улики. После этого отправимся в полицейский участок на допрос владельца склада, и в связи с новыми обстоятельствами он посидит в КПЗ уже не двое суток, а до суда. Та же участь ждёт и начальника тюрьмы: вместе с ФСИН устроим ему допрос по обоим преступлениям. И да, отправим наряд на задержание всех работников складского помещения, дабы выявить тех самых мотоциклистов, что нанесли физический ущерб здоровью моему супругу. А после всего этого подготовим бумаги и подадим материалы в Генпрокуратуру.
– Будет исполнено, госпожа!
– И ещё... я распоряжусь, чтобы в столице задержали и допросили владельца сети строительных магазинов, по которым и была распространена сшитая зэчками спецодежда.
– Хорошая идея, – вдруг похвалил меня техник и протянул компакт–диск с копией аудиозаписи с диктофона, которую сделал на всякий случай.
Дальше всё закрутилось с той стремительной точностью, какая бывает только тогда, когда у следствия появляются настоящие, живые доказательства, за которые уже можно уцепиться обеими руками и начать вытаскивать наружу всю гниль, сколько бы её ни пытались залить бетоном и прикрыть фальшивыми бумагами.
Техник немедленно связался с ФСИН, сухо передав всю суть происходящего и обратив их внимание на то, что у нас имелось подтверждение насилия и существования преступной схемы, главным организатором которой был сам начальник учреждения. Одновременно с этим я вызвала специалистов из местной полиции, способных вскрыть бетон во внутреннем дворе. Когда они прибыли и начали работу, всё происходило под протокол, с фотофиксацией, понятыми и необходимым оформлением, так что ни одна найденная вещь уже не могла быть объявлена выдумкой или самодеятельностью. Бетон вскрывали не сразу, а тяжело, кусок за куском, и с каждой минутой напряжение только росло. Однако вскоре из–под слоя серой крошки и влажной земли начали извлекать первые следы того, что так старательно пытались похоронить: обрезки ткани, фрагменты упаковок, части швейной фурнитуры, мешки с остатками материала, чёрные договоры на огромные партии поставок и другие предметы, прямо указывавшие на уничтожение следов незаконного производства. Этого было достаточно, чтобы версия о том, будто никакого левого пошива не существовало, окончательно рассыпалась.
Как только извлечение улик было завершено, мы с инструктором–кинологом отправились в полицейский участок, где удерживали владельца склада. После обнаружения новых доказательств и появления аудиозаписи его положение изменилось мгновенно: из человека, якобы принимавшего добровольный труд заключённых, он превратился в фигуранта полноценной преступной цепочки, ведущей от подпольного пошива к нападению на нас.
Параллельно мною были отданы распоряжения о задержании владельца сети строительных магазинов в столице и работников местного склада, потому что именно среди них и находились те мотоциклисты, которые следили за мной и обстреляли нас. Их допрос вёл полицейский следователь, сумевший установить среди четырёх мужчин двоих бандитов, ранивших моего мужа, по наличию у них прав на управление именно этим транспортным средством.
К утру вся картина, ещё сутки назад казавшаяся обрывочной и шаткой, сложилась в нечто цельное. У нас была запись. У нас были найденные под бетоном улики. У нас был задержанный владелец склада. У нас был начальник тюрьмы, уже не способный отмахнуться от содеянного. У нас была папка с накладными, маршрутами перевозок и прочими документами, добытыми полковником. И у нас было сотрудничество с ФСИН, благодаря оперативной работе которых заключённым, устроившим бунт, как и Старшей, была оказана медицинская помощь, после чего их должны были вернуть в обычные камеры.
Допрос хозяина склада состоялся далеко за полночь, и вела его я вместе со следователем–полицейским. В кабинете стоял такой белый свет, что лицо подозреваемого казалось бледным и больным, словно за последние часы из него улетучилась вся прежняя уверенность и всё хладнокровие. Он сидел напротив меня за металлическим столом, тяжело навалившись локтями на его край, и то сцеплял пальцы в замок, то снова разжимал их, будто сам не замечал этой нервной суеты. Расстёгнутый ворот рубашки уже не придавал ему ни солидности, ни делового вида, а лишь подчёркивал, как быстро с него слетела вся показная хозяйская невозмутимость, да настолько, что он испытывал удушье, вот и расстегнул верхние пуговицы одежды. На висках у него выступила испарина, взгляд метался по столу, по папкам, по моему лицу, и я прекрасно видела, что он судорожно пытался сообразить, что именно нам известно и когда их схема начала сыпаться.
Я не стала ничего говорить вслух, а лишь молча сидела напротив, раскрыв папку с делом, и один за другим выкладывала на стол протоколы, сведения по складу, накладные, листы с предварительной сводкой по найденным под бетоном уликам и прочие бумаги, которые были у нас на руках. Об аудиозаписи я пока умалчивала. Мужчина скользил по документам испуганным взглядом, а затем отвернулся, словно от одного только их вида его начинало мутить.
– Ну что, – сказала я наконец спокойно, откинувшись на спинку стула, – теперь тоже будете рассказывать, что заключённые шили одежду добровольно? И что партии были гораздо меньше предполагаемых?
Он поднял на меня глаза и тут же отвёл их.
– То, что начальник тюрьмы замуровал какие–то тряпки и пуговицы в бетон, ни о чём не говорит. Откуда мне знать, зачем он это сделал? Меня это никак не касается. Я получал определённую партию, и всё было законно, в соответствии с документом, который я Вам любезно предоставил.
– Неужели? – я пододвинула к нему один из листов, изъятых из под бетона, на котором значилось левое соглашение между ним и старым подонком об огромном количестве поставляемого товара. – Мне кажется, тут Ваша подпись, и она как раз такая же, как на бумажке, которую Вы мне всучили на складе. Уверена, что судебно–почерковедческая экспертиза это легко подтвердит.
Мужчина нервно пошевелил плечами, будто ему вдруг стало тесно в собственном теле.
– Я занимаюсь складом и логистикой. Ко мне привозят товар, я его принимаю и распределяю дальше. Всё остальное – не моя зона ответственности.
– Естественно, Вы не главный, но владельца сети строительных магазинов сейчас допрашивают в столице, – холодно пояснила я. – Понятно, что Ваша зона ответственности как раз и заключалась в том, чтобы принять левый пошив, спрятать его среди легальных поставок и раскидать по магазинам так, чтобы потом никто не смог восстановить всю цепочку. Вы соучастник, одно из главных лиц в этом преступлении. А ещё Вы человек, который нанял двух мотоциклистов, ранивших полковника Министерства внутренних дел. Вы понимаете, что сядете за оба преступления?
После этих слов у подозреваемого дёрнулся рот, и он, наконец, посмотрел на меня прямо, но в этом взгляде уже не было уверенности, только раздражение, за которым отчётливо проступал страх.
– Вы вешаете на меня слишком многое! Я не знаю, о чём Вы говорите! Я никого не нанимал и не отдавал приказа ранить офицера МВД.
– Включите ему запись с компакт–диска, товарищ капитан, – обратилась я к полицейскому следователю, и он нажал на воспроизведение на заранее подготовленном нами фрагменте.
«Припугнуть капитаншу – не такая уж плохая идея, но так, чтобы она рож мотоциклистов не видела. Пусть шлемы напялят! Баба красивая, личико портить не стоит, но поразвлечься парням не помешает!».
Лицо владельца склада вытянулось, а глаза расширились от перепуга.
– В ходе этого их «развлечения» со мной и пострадал полковник, – гневно добавила я, наполняясь злостью за мужа.
– Вы… Вы не докажете, что этот разговор он вёл именно со мной, – заикаясь, попытался опровергнуть улики подозреваемый.
– О, в беседе он называет Вас владельцем склада, да и распечатку Ваших телефонных разговоров достать несложно, так что докажем, – с лёгкой ухмылкой ответила я. – На этой записи много чего интересного, но главное – подтверждение того, что Вы были соучастником левого оборота строительной униформы.
В кабинете повисла плотная тишина. Он сглотнул, медленно опустил взгляд на стол и провёл языком по пересохшим губам.
– Запись начальника тюрьмы ещё не доказывает, что я…
– Что Вы – что? – резко оборвала я. – Не знали, что значит слово «поразвлечься» применительно к женщине? Это ведь ещё неизвестно, закончилось ли бы всё обстрелом, или меня бы чем другим наказали за то, что нос свой сунула в ваши грязные махинации. Или Вы не знали, кто именно гнал Вам товар? Не знали, что он был сшит нелегально?
Он развёл руками, и этот жест выглядел жалким.
– Товар приходил партиями. Не всегда большими. Иногда его дробили специально, чтобы не светить объёмы. Потом мы смешивали его с нормальными поставками и раскидывали дальше по точкам.
Мужчина осёкся, сам испугавшись того, что уже сказал, и резко замолчал.
– Вот теперь, – я протянула ему два листа бумаги и шариковую ручку, – пишите чистосердечное признание, и Вам, возможно, смягчат приговор. Уточните всё с самого начала: как завязалось Ваше сотрудничество с начальником тюрьмы, как поставлялись партии, как они потом распространялись по сети магазинов, и не забудьте назвать имена соучастников. А на втором листе – признание по мотоциклистам, которые уже были допрошены и признались во всём. Вам уже не отвертеться, так что пишите! Исполняйте приказ!
***
Спасибо за внимание к роману!
Цикл книг "Начальница-майор":
Остальные главы "Приказано исполнить: Вторая грань" (пятая книга из цикла)
Все главы "Приказано исполнить: Под прицелом" (четвёртая книга из цикла)
Все главы "Приказано исполнить (ЧАСТЬ 2)" (третья книга из цикла)
Все главы "Приказано исполнить (ЧАСТЬ 1)" (вторая книга из цикла)
Все главы - "Личный секретарь" (первая книга из цикла)
Рубрика "Под протокол" - разбор персонажей и эпизодов
Приобрести мои аудиокниги в профессиональной озвучке можно здесь
Галеб (страничка автора)