— Я тебя выкормила, имею право на долю!
Алевтина Петровна сидела за кухонным столом и по-хозяйски перебирала чеки из супермаркета, которые Диана неосмотрительно оставила возле микроволновки.
Диана разбирала пакеты у раковины, стараясь не смотреть на мать. Рабочая суббота выдалась тяжелой, смена на складе вымотала все нервы, и меньше всего ей сейчас хотелось обсуждать цены на продукты.
— Ты, Дианка, совсем деньги считать не умеешь.
— Нормально я считаю, мам.
Диана убрала в холодильник упаковку яиц.
— Вижу я, как нормально.
Мать покрутила в руках длинный белый чек, прищурилась, словно выискивая там государственную измену.
— Сыр дорогущий берёшь. Красную рыбу в будний день. А потом ноешь, что ипотека душит. Ишь ты, принцесса какая выискалась. На распродажу сходить корона мешает?
Диана молча вытянула воздух. Возражать было бесполезно. Мать всегда приходила с проверкой, маскируя её под родственную заботу. Только сегодня в её голосе звенело что-то чужое. Какая-то деловитая, напряженная нотка.
— Я не ною, — ответила Диана, отправляя молоко на полку.
— Еще как ноешь.
— Мам, я работаю на двух работах. Утром в офисе, вечером логистику свожу. Имею я право на кусок рыбы в собственном доме?
— В доме банка, а не в твоём, — припечатала Алевтина Петровна.
Она скомкала чек и бросила его на столешницу.
— Пока последнюю копейку не выплатишь, птичьи у тебя тут права. Я тебе всегда говорила, бери однушку в хрущёвке. На окраине. Зато своя!
Мать недовольно поджала губы.
— Нет, ей хоромы подавай. Трехкомнатную! Зачем одинокой бабе три комнаты? Пыль собирать?
— Затем, что я так захотела. И я за них плачу. Сама.
Алевтина Петровна сложила руки перед собой. Яркий шерстяной кардиган делал её похожей на нахохлившуюся, готовящуюся к атаке птицу.
— Я, собственно, чего пришла. Разговор есть серьёзный. Не просто так тащилась через весь город в маршрутке.
Диана облокотилась о столешницу. Внутри привычно потянуло холодом. "Серьезные разговоры" с матерью всегда заканчивались одинаково.
— Опять Сёмочка в долги влез?
— Не смей так про брата! — вспылила мать.
Она даже немного привстала со стула, защищая любимца.
— Семёну сейчас тяжело. У него семья, дети. Мальчишкам в школу скоро, а обуть не во что.
Она горестно вздохнула.
— Работу вот опять потерял. Сократили. Кругом начальники самодуры, не ценят хороших кадров.
Всё ясно. Очередная спасательная операция. Семён терял работу стабильно раз в год, и каждый раз это преподносилось как вселенская катастрофа, требующая немедленных финансовых вливаний всех родственников.
— Мам, я работаю с утра до ночи.
Диана включила кран, сполоснула руки, просто чтобы чем-то их занять.
— Мне слушать про то, как здоровый тридцатипятилетний мужик не может найти работу, совершенно некогда. Пусть идет в такси. Пусть идет на завод. Вариантов масса.
— Какая же ты жестокая, — покачала головой Алевтина Петровна.
В её голосе появились те самые трагические нотки, которые она обычно берегла для поликлиники или очередей в ЖЭКе.
— Родная кровь, а у тебя ни грамма сочувствия. У него кредитка выпотрошена под ноль.
Алевтина Петровна осуждающе покачала головой.
— Жена его, коза эта, только пилит целыми днями. Сил нет смотреть, как мальчишка мучается.
— И что ты предлагаешь? Мне за него кредитку закрыть? У меня лишних денег нет, сама видела, я на сыр транжирю.
— А я не за деньгами пришла.
Мать выпрямилась. Взгляд её стал цепким, колючим. Трагизм исчез, уступив место ледяному расчету.
— Я тут подумала. И с умными людьми посоветовалась.
Она обвела взглядом просторную кухню с новым гарнитуром, задержалась на встроенной технике.
— Ты живёшь одна. Мужика нет, и не предвидится с твоим-то характером. В огромной квартире. Места полно. А Семён с семьей ютится в съемной халупе.
— Дальше.
Диана прислонилась спиной к раковине. Сердце забилось чуть быстрее, но внешне она сохраняла полное спокойствие.
— Я свою двушку Сёмочке отдам. Пусть живут, развернутся немного. Не дело это, когда пацаны на головах друг у друга спят.
Алевтина Петровна поправила воротник кардигана.
— А сама к тебе перееду. Будем вместе жить. Веселее будет. Я тебе готовить буду, убирать. С коммуналкой помогу, с пенсии-то. Будешь приходить на всё готовенькое.
Диана усмехнулась. План был поистине грандиозный по своей наглости. Отдать единственное жилье любимому сыночку, чтобы тот расплатился с долгами и жил припеваючи, а самой сесть на шею дочери, которую всю жизнь попрекала куском хлеба.
— Нет, мам.
— Что значит нет?
— Жить мы вместе не будем. Я привыкла одна. Это мой дом, мои правила. И мы с тобой под одной крышей ровно через три дня передерёмся. Хватит. Нажились уже.
Голос матери дрогнул, но тут же набрал обороты, переходя на ультразвук.
— Я мать! Я тебя выкормила! Ты обязана мне помочь на старости лет!
— И спасибо тебе за то, что выкормила.
Диана взяла со стола салфетку, протерла и без того чистую столешницу.
— Но жить мы будем порознь. Свою квартиру ты можешь хоть соседям подарить, хоть государству отписать, это твоё законное право. А сюда переезжать не нужно. У меня здесь не ночлежка.
Алевтина Петровна тяжело поднялась со стула. Лицо её пошло некрасивыми красными пятнами. Она явно ожидала сопротивления, но надеялась додавить привычным чувством вины.
— Ах так? Значит, мать на улицу выгоняешь? Вот она, благодарность!
— Никто тебя не выгоняет. Ты сама собралась свою квартиру отдавать. Тебя никто не заставляет.
— Потому что сыну нужнее! А ты эгоистка! Думаешь только о себе! Уселась тут в хоромах, рыбу красную трескаешь, а брат там крохи собирает!
— Мам, перестань кричать. Соседи услышат.
— Пусть слышат! Пусть все знают, какую змею я на груди пригрела!
Мать со всей силы стукнула ладонью по столу. Чашка с недопитой водой жалобно звякнула.
— Ты бессовестная! Я на тебя жизнь положила! Здоровье на заводах угробила, чтобы из тебя человека сделать! Сапоги тебе зимние на последние деньги покупала, когда ты в институт поступала, сама в худых ботинках ходила!
Классическая песня. Исполнялась регулярно, с надрывом, иногда с фальшивыми слезами. Диана знала её наизусть до последнего слова. Мать искренне верила, что сам факт рождения ребёнка выдаёт ей пожизненный вексель на любые требования и капризы.
— Сапоги были двадцать лет назад, мам. Я тебе их стоимость уже сто раз компенсировала подарками и путевками в санаторий.
— И что?! Долг платежом красен! Я всё равно к тебе перееду.
Алевтина Петровна тяжело задышала, словно собираясь перед финальным броском.
— И не просто так. Я имею право на долю в этой квартире!
Диана застыла с салфеткой в руках. Ей на секунду показалось, что она ослышалась из-за гула холодильника.
— Что ты имеешь?
— Что слышала!
Мать победно вздернула подбородок.
— Долю на мать оформить должна. Я тебя выкормила, имею право на долю!
Она упрямо скрестила руки на груди.
— Это моя гарантия на старость. А то случись что, вышвырнешь меня на улицу, как собаку шелудивую. Я себя обезопасить должна.
— Какая доля, мам? Ты вообще понимаешь, о чем говоришь? Это моя ипотека. Оформлена на меня. Я её плачу каждый месяц, отказывая себе в отпуске.
— Ты дочь моя! Значит, и квартира наполовину моя. Мы семья. Перепишешь на меня треть. Это по-божески. Я мать родная. Любой судья подтвердит.
Она начала загибать пальцы.
— А двушку я Сёмочке отпишу. Ему семью поднимать надо. А мы тут с тобой втроем заживем... то есть вдвоем. Замечательно заживем.
Схема вырисовывалась не просто красивая. Она была криминально наглой. Отдать квартиру Семёну, а самой перебраться к дочери на правах полноправной хозяйки, оттяпав треть недвижимости, чтобы потом еще и командовать, куда ставить диван.
— Никакой доли не будет, — будничным тоном отсекла Диана, бросая салфетку в ведро.
— Будет!
Алевтина Петровна перешла на откровенный визг.
— Ты мне обязана! Если по-хорошему не понимаешь, я через суд всё решу! Посмотрим, как ты тогда запоешь!
— Через какой суд? Ты в своём уме? Законы почитай на досуге.
— В самом здравом! Я на алименты подам!
Мать торжествующе уперла руки в бока.
— По закону дети обязаны содержать нетрудоспособных родителей! Я пенсионерка. У меня гипертония, суставы крутит.
Мать потрясла в воздухе пальцем.
— Я справки соберу. Я докажу, что мне на лекарства не хватает, а ты тут жируешь на широкую ногу!
Диана прислонилась к раковине. Смотрела на красное лицо матери, на её трясущиеся от искусственного гнева руки. Было даже не обидно. Обида давно выгорела. Было просто грязно.
— Подашь на алименты? Серьезно?
— Подам! И долю отсужу, как иждивенец! Будешь мне каждый месяц двадцать пять процентов от своей белой зарплаты переводить на карточку. Вот тогда попрыгаешь.
Мать зло усмехнулась.
— Посмотрим, как ты ипотеку потянешь, когда с матерью родной делиться придётся! Прибежишь еще, просить будешь, чтобы я к тебе переехала ради экономии.
— И Сёмочке отдашь эти алименты, да? — ровным тоном спросила Диана.
Она посмотрела матери прямо в глаза.
— На погашение его кредиток?
— Это уже моё дело, куда я свои законные деньги дену! Хоть в печке сожгу. Неужели в тебе ничего святого не осталось? Я же ради тебя ночами не спала...
Диана спокойно, без лишних движений, вышла с кухни. Прошла по ламинату в коридор.
Она открыла нижний ящик комода. Там лежала синяя пластиковая папка с документами на квартиру, договорами, чеками. А в самом низу, в отдельном прозрачном файлике, хранилась старая бумага, которую Диана берегла как зеницу ока.
Она вытащила файлик, вернулась на кухню и положила на стол прямо поверх забытых магазинных чеков.
— Что это?
Алевтина Петровна недовольно скривилась, но бумагу в руки не взяла, словно та могла ударить её током.
— Читай.
— Я без очков не вижу! Опять свои бумажки суёшь. Я тебе про совесть говорю, про родственные узы, а ты мне мусор какой-то тычешь.
— Тогда я прочитаю.
Диана вытащила плотный лист.
— Договор целевого денежного займа. Семь лет назад составлен. С подписью твоей и моей. Помнишь такой? И у нотариуса заверен, чтобы уж наверняка.
Мать побледнела. Яркий кардиган вдруг показался слишком большим для её внезапно ссутулившихся плеч. Глаза забегали по столешнице.
— Я тогда взяла кредит на огромную сумму, — негромко напомнила Диана.
Она разгладила бумагу на столе.
— Почти два миллиона рублей. И отдала их тебе. Наличными. Чтобы Семёна от тюрьмы отмазать, когда он чужую машину по пьяни в металлолом превратил и на серьезных людей попал.
Диана ткнула пальцем в середину листа.
— А ты взамен подписала эту бумагу. Здесь чёрным по белому написано. Я, Диана, передаю тебе, Алевтине Петровне, два миллиона рублей. А ты обязуешься вернуть их. Знаешь, какой тут срок возврата стоит?
Мать молчала, только тяжело, с присвистом дышала. Весь её боевой запал испарился за секунду.
— До востребования, мам. По первому моему требованию. Статья восемьсот десятая Гражданского кодекса.
— Это… это старая бумага!
Голос матери дал петуха, сорвавшись на хрип.
— Она недействительна уже! Столько лет прошло! Мы же договорились тогда! Это же для брата было! Родственное дело, выручить надо было!
— Деньги брала лично ты. Подпись твоя. И срок исковой давности по таким договорам начинает течь только с момента, когда я официально потребую их вернуть. А я пока не требовала. Бумага живее всех живых.
Диана сложила руки на груди.
— А теперь слушай внимательно. Хочешь подать на алименты? Иди. Прямо завтра в суд топай. Твое право.
Она наклонилась чуть ближе к растерянной матери.
— Но в тот же день, как мне придет повестка, я отправляю тебе заказным письмом официальное требование о возврате долга. По закону у тебя будет ровно тридцать дней.
Диана выдержала жесткую паузу.
— А потом я иду со встречным иском. Два миллиона основной долг. Плюс проценты за пользование чужими деньгами за все эти семь лет с учетом инфляции.
Алевтина Петровна судорожно сглотнула.
— Там набежит столько, мам, что суд наложит арест на твою двушку, выставит её на торги, и её не хватит, чтобы со мной расплатиться. Вы с Сёмочкой пойдете жить на теплотрассу. Оба.
На кухне стало очень тихо. Только за окном просигналила чья-то машина, да тихо гудел холодильник.
Алевтина Петровна смотрела на договор займа, словно на ядовитую змею, готовую к броску. Она явно была уверена, что Диана давно потеряла этот документ или сожгла за ненадобностью из-за пресловутых родственных чувств. Весь её расчет строился на внезапности, на чувстве вины, на громком крике.
Против официального документа с подписью крик не работал.
— Ты… ты всегда была злая, — пробормотала мать, медленно поднимаясь со стула.
Она старалась не смотреть дочери в глаза.
— Вся в отца. Никакого сочувствия к родным людям. Только бумажки и деньги на уме. Из-за каких-то бумажек мать родную готова по миру пустить.
— Дверь захлопни поплотнее, в коридоре дует со сквозняком, — отстраненно ответила Диана, забирая договор обратно в файл.
Мать тяжело, шаркая ногами, пошла в прихожую. Обувалась долго, кряхтя, демонстративно охая и вздыхая. Она всё ещё ждала. Ждала, что дочь выйдет из кухни, окликнет, начнёт оправдываться, скажет, что пошутила, что погорячилась.
Но Диана стояла у окна на кухне и спокойно смотрела во двор на серые панельки соседних домов.
Щёлкнул замок. Хлопнула входная дверь.
Диана подошла к столу. На столешнице так и остались лежать забытые смятые чеки из супермаркета. Она одним движением смахнула их в мусорное ведро, а договор аккуратно убрала обратно в синюю папку.
Прошло две с половиной недели. Телефон упорно молчал — Алевтина Петровна смертельно обиделась. Семён тоже не объявлялся, видимо, мать ему всё рассказала в ярких красках, обрисовав сестру как бездушного монстра и капиталиста.
Диана продолжала покупать красную рыбу по будням, работать на двух работах и методично гасить свою ипотеку. Без необходимости регулярно спасать непутевых родственников делать это получалось гораздо спокойнее.
