Лёня позвонил в первых числах марта и попросился пожить.
– Римма Евгеньевна, вы же понимаете, – сказал он тем голосом, которым выпрашивал у меня добавку за ужином. – Мне просто негде. Родители в Саратове, друзья все с семьями. Буквально пару дней, пока квартиру найду.
Я стояла у кухонного окна с телефоном в руке. На столе лежала фарфоровая шкатулка – принесли на оценку утром. Тонкий рисунок, кобальт по белому. Но крышка с трещиной. Такая трещина съедает половину цены. Выбросить жалко, а полную стоимость уже не назначишь.
– Приезжай, – ответила я.
Моя дочь Катя развелась с Лёней в феврале, после девяти лет брака. Ей тридцать четыре, работает логистом, встаёт в шесть, ложится в одиннадцать. Квартиру покупала ещё до свадьбы – я тогда помогла с первым взносом. А Лёня за всё время не вложил ни рубля. Так что квартира осталась ей, а он остался ни с чем.
Он приехал через три часа. Я открыла дверь – на площадке стоял бывший зять с дорожной сумкой. Синтетическая, серо-голубая, с оторванной лямкой. Лёня затащил её через порог и бросил у входа, прямо на коврик.
– Разберу завтра, – пообещал.
Тридцать шесть лет, широкие мягкие плечи, которые он всегда ссутуливал – будто пытался занять поменьше места. Скинул ботинки, прошёл на кухню в носках.
– Чаю? – предложила я.
– Если можно.
Сел за стол, аккуратно подвинул шкатулку к стенке. Обхватил кружку ладонями – розоватыми, гладкими, руками человека, который давно ничего тяжелее телефона не поднимал. Катя как-то сказала: «У него руки как у пианиста, мам. Только он не играет».
– Как ты? – спросила я.
Он пожал плечами.
– Паршиво, если честно.
– А на работе?
– На месте. Менеджером. Зарплата, правда, такая – но хоть вовремя платят.
Я кивнула. Он менял конторы каждые полгода. Катя рассказывала: то одна фирма, то другая, везде не устраивает. Начальник дурак, график неудобный, коллеги тупые. А зарплата всегда «такая». Ни разу не выросла. Просто – «такая».
Я убрала шкатулку в шкаф. Фарфор с трещиной – всё равно фарфор. Но в чужие руки отдаёшь уже с оговорками.
Вечером постелила ему в гостиной. Достала из комода чистое бельё, подушку пожёстче – помнила ещё с тех лет, когда они с Катей оставались у меня на праздники.
– Спасибо, Римма Евгеньевна, – сказал Лёня из гостиной. – Правда. Ценю.
– Спокойной ночи, – ответила я и закрыла дверь в свою комнату.
Легла. Двадцать лет после Володи я засыпала одна – только часы тикают в прихожей да вода шумит в трубах. А тут за стенкой кто-то возился, скрипел пружинами дивана, устраивался.
Утром встала в шесть, как всегда. Поставила чайник, включила принтер – надо было распечатать каталожные карточки для заказчицы из музея. Принтер старый, но рабочий – я на нём все документы по оценкам делаю. Загудел, выплюнул первый лист. За стенкой – ни звука.
Приготовила яичницу на двоих. Нарезала хлеб, поставила его тарелку на стол. И замерла. Одна тарелка по утрам. Давно привыкла. А тут – вторая.
Лёня появился в половине десятого. Потянулся в дверном проёме, зевнул.
– Яичница! Римма Евгеньевна, вы прям как в лучших домах.
– Садись, остынет.
Он съел всё, выпил две кружки чая. Потом взял пульт и включил телевизор.
– А вы на работу? – спросил, устраиваясь на диване.
– Я работаю дома, – напомнила.
– Ой, точно. Ну я потише тогда.
Тише не получилось. Ток-шоу гудело через стенку до обеда. Я надела наушники и старалась сосредоточиться на каминных часах – французских, бронзовых, без маятника. Без маятника часы стоят вдвое дешевле. Как человек без стержня – внешне красиво, а внутри пусто.
На второй день у порога появились тапочки. Серые, разношенные, с расплющенными задниками. Лёня купил их в магазине за углом.
– Холодно по полу в носках, – объяснил.
Тапочки встали рядом с моими, чуть набок. Я передвинула их ровнее и ничего не сказала.
***
На пятый день он переставил телевизор. Не спросив – просто развернул экраном к дивану. Я вернулась из аптеки и не узнала гостиную: провод натянут, подушки сбиты к одному краю, пульт на подлокотнике.
– Так лучше видно, – пояснил. – Раньше бликовало.
– Раньше тут никто не лежал днём, – ответила я.
Он усмехнулся. Добродушно, без вызова. И я поняла: он не слышит. Не то чтобы не хочет – просто не настроен на эту частоту. Приёмник ловит только удобное.
К концу первой недели его вещи расползлись по квартире. Зарядка торчала из розетки у дивана. Бритва устроилась в ванной рядом с моей зубной щёткой. Рубашки висели на спинке стула. А сумка стояла в углу прихожей – уже пустая. Я подвинула её, чтобы протереть пол, и удивилась, какая лёгкая.
На второй неделе ко мне пришла Зоя Самсоновна – постоянная клиентка, несла вещи из бабушкиного наследства. Я встретила её у двери, провела на кухню. Она достала из тканевого мешочка серебряный портсигар с монограммой.
– Вот, Риммочка. Нашла в серванте, за чашками.
Я положила портсигар на салфетку, развернула к свету. Серебро потемнело, но проба читалась – 84-я, дореволюционная. Витая монограмма, чеканный бортик. Настоящая вещь.
И тут из гостиной вышел Лёня. В растянутой футболке, в серых тапочках, с телефоном в руке. Кивнул Зое Самсоновне, прошёл к холодильнику, достал молоко, отпил из горлышка. Поставил обратно. Ушёл.
Зоя Самсоновна проводила его взглядом.
– Это кто же?
– Бывший зять. Гостит.
– А-а, – она протянула это «а-а» так, что я тут же пожалела.
– Портсигар хороший, – перевела я. – Давайте оценю как следует.
Она ушла через полчаса. Я закрыла за ней дверь и посмотрела на холодильник. Молоко, из которого Лёня пил, я покупала накануне. Он не спросил. Не предложил купить новое. Просто взял.
И я начала считать.
Лёня покупал продукты – но только для себя. Чипсы, готовые котлеты в пластиковом лотке, газировку. Мой суп ел. Мой хлеб ел. Мою воду кипятил. Свет жёг – телевизор работал часов по шесть, телефон заряжался круглосуточно. Ни разу не положил деньги на стол. Ни разу не предложил скинуться хотя бы за свет.
И – ни разу – не позвонил по объявлению об аренде.
Его распорядок я изучила за десять дней. Подъём в десять. Завтрак. Телевизор до полудня. Потом «прогулка» – до магазина за углом и обратно. Возвращался с чипсами. Диван. Телефон. Иногда листал что-то, но я ни разу не слышала, чтобы он записывал адрес, договаривался о просмотре, куда-то собирался.
Однажды я спросила прямо:
– Лёня, ты квартиру ищешь?
Он даже не поднял глаза от экрана.
– Ищу, Римма Евгеньевна. Но цены – вообще. Однушка за двадцать тысяч. И это без коммуналки.
– Ты же работаешь.
– Работаю. Но после вычетов мало что остаётся. Подкопить бы.
Подкопить. На моём диване. На моём супе. Я кивнула и ушла к себе.
В тот вечер Лёня выскочил за чипсами и забыл телефон на тумбочке в гостиной. Экран мигнул уведомлением от банка. Я не читала. Но цифру, мелькнувшую в строке, запомнила невольно. Остаток на карте был вполне достаточным для залога и первого месяца аренды. С запасом.
Телефон я положила на место. Промолчала.
Позже нашла на стиральной машине мокрое полотенце. Скомканное, тяжёлое – с него натекло на пол. Повесила сушиться, вытерла. Из гостиной мерцал экран – Лёня играл на телефоне в темноте.
Я закрыла дверь в комнату. Легла. И подумала: на работе я никогда не тороплюсь. Берёшь предмет, вертишь, смотришь на свету. Проверяешь клейма, простукиваешь дно. Только потом – цена. Так и тут. Ещё немного.
На третьей неделе я перестала готовить завтрак на двоих. Не демонстративно – просто вставала раньше, ела и убирала. Лёня не заметил. Стал разогревать свои котлеты в микроволновке. Крышкой не накрывал – стенки покрывались жирной коркой. Я оттирала. Молча.
– У вас тут уютно, Римма Евгеньевна, – сказал он как-то вечером. Ноги на подлокотнике, телефон освещает подбородок снизу. – Спокойно. Не то что у Кати – она вечно бегом куда-то.
Я посмотрела на его вытянутые ноги в серых тапочках. Катя «бежит» – потому что работает. А ты лежишь.
– Смотрел что-нибудь сегодня? – спросила я.
– Звонил по одному варианту, но сдали уже, – ответил быстро. Не глядя мне в глаза.
Не стала уточнять.
Был вечер на исходе третьей недели. Я мыла посуду. Из ванной раздался грохот и ругательство. Вытерла руки, пошла посмотреть.
Лёня стоял на коленях у раковины. Кран подтекал у меня давно – привыкла подставлять тазик, руки не доходили вызвать мастера. А Лёня нашёл в кладовке гаечный ключ, разобрал сифон и менял прокладку. Вокруг него – резиновые колечки и мокрая тряпка.
– Прокладка села, – объяснил, не оборачиваясь. – Сейчас поменяю.
Я стояла в дверном проёме и смотрела на его сутулую спину. Рукава футболки задрались до локтей. Он закрутил, проверил – не текло. Встал, отряхнул колени.
– Готово.
– Спасибо.
Кивнул и ушёл в гостиную. А я стояла у раковины и проверяла. Не текло. Вот так: только определишь цену – и появляется деталь. Заставляет перепроверить.
Я перепроверила. Двадцать минут работы не меняют общего итога.
***
В последних числах марта позвонила Катя.
– Мам, ты как?
– Нормально.
– Голос не нормальный. Случилось что?
Лёня ушёл на прогулку полчаса назад – два часа минимум. Можно говорить.
– У меня Лёня живёт, – сказала я.
Долгая пауза.
– Как – живёт? – Катин голос стал тише. Жёстче.
– Приехал в начале марта. Обещал ненадолго.
– Мам, – выдохнула Катя. – Почему не сказала сразу?
– Думала, сам уедет.
– Он не уедет. Мам, я его знаю. Он не уходит, пока не вынесут. Я ждала – что повзрослеет, начнёт решать, хоть что-то делать для дома. Не начал.
Я молчала. За окном качалась голая ветка тополя. Конец марта, а почки даже не наклюнулись.
– Я его именно за это выгнала, – продолжила Катя. – Не за ругань. Не за измену – он не гулял, я знаю. За то, что он садится и остаётся. Тихо, с улыбкой. Навсегда.
– Он не плохой, Кать.
– Не плохой. Он кран тебе починил?
Я замерла.
– Откуда знаешь?
– Мам, это его фирменное. Кран, лампочка, полка – что-нибудь мелкое и быстрое. Чтобы потом неловко было попросить уйти. Мне он за девять лет починил кран, повесил полку и вкрутил лампу в коридоре. Три дела. За девять лет.
Я посмотрела на стол. Крошки от его чипсов. Рядом – мой принтер, стопка каталожных листов.
– Мам, я не злюсь на него, – Катя помедлила. – Правда не злюсь. Но неплохой – не значит, что можно сесть и свесить ноги.
– Понимаю, – ответила я.
– Тогда что?
Я провела пальцем по столешнице. Смела крошки в ладонь. Ссыпала в ведро.
– Разберусь.
Мы попрощались. Я положила телефон. Постояла, глядя в окно. Потом села за компьютер.
Открыла сайт с объявлениями об аренде. Однокомнатные квартиры, наш город. Листала, сравнивала, прикидывала – так же, как смотрю каталоги с антиквариатом. Выбрала восемь вариантов. С мебелью, с нормальным ремонтом, за приемлемые деньги. Записала телефоны арендодателей на отдельном листе – чтобы ему не нужно было даже заходить на сайт.
Включила принтер. Он загудел привычно, деловито – как каждое утро, когда я печатала каталоги. Лист за листом. Восемь объявлений. Собрала стопку и убрала в кухонный ящик, под салфетки. Лёня туда не заглядывал.
Той ночью я долго не спала. Из гостиной через стенку доносилось ровное дыхание. Тихое. Спокойное.
Двадцать лет я засыпала одна. А тут – чужое дыхание за стенкой. Стоит признать: от этого квартира казалась живее. Но «живее» – не «лучше». Это просто привычка, которой не надо давать укорениться.
Я повернулась на бок и закрыла глаза. Завтра.
***
Встала в пять. Без будильника – проснулась сама. Выпила кофе стоя, у окна. Небо за домами серело, с розовой полоской на востоке. Начинался апрель.
Прошла в ванную. Бритва Лёни стояла на полочке. Я убрала её в пластиковый пакет.
В гостиной он спал на спине, рот приоткрыт, рука свесилась с дивана. На стуле – рубашки. На полу – носки, которые за все дни ни разу не добрались до стирки. Я собрала вещи бесшумно. Рубашки сложила, положила на дно сумки. Бритву, зарядку, наушники – в боковой карман. Начатый пакет с чипсами – туда же. Полотенце – скатала, уложила сверху.
Достала из ящика стопку распечаток. Восемь объявлений. Положила поверх полотенца – первое, что увидит, когда откроет. На верхнем листе написала ручкой: «Четыре варианта свободны сейчас. Телефоны рабочие, я проверила».
Застегнула молнию. Вынесла сумку в прихожую. Поставила у двери – ровно на то место, где она стояла в первый вечер.
Достала телефон. Вызвала такси к восьми.
Вернулась на кухню. Налила два стакана чая. Его поставила напротив. Посмотрела на часы – семь пятнадцать.
Лёня вышел из ванной в семь тридцать. Шлёпанье тапочек по коридору – и пауза. Он увидел сумку.
Когда он вошёл на кухню, я уже сидела за столом. Он остановился в дверном проёме. Футболка мятая, волосы в сторону. Посмотрел на меня. На стакан чая. На меня.
– Римма Евгеньевна, – начал он.
– Садись. Такси в восемь, чай остынет.
Он стоял ещё пару секунд. Потом сел. Взял стакан.
– В сумке объявления, – сказала я. – Восемь вариантов, четыре свободны прямо сейчас. Телефоны рабочие, я проверила. Залог плюс первый месяц – справишься.
Он обхватил стакан ладонями. Точно как в тот первый вечер. Розоватыми, гладкими.
– Я бы нашёл сам, – произнёс тихо. – Мне просто нужно было ещё немного.
– Лёня, – я положила руки на стол. – Ты не искал. Ни одного просмотра. Ни одного настоящего звонка. Ты просто жил – тут тепло, тихо, суп на плите. Я понимаю. Но это мой дом.
Палец постукивал по стеклу.
– Я вам кран починил, – произнёс он. Не как аргумент. Скорее – как последнее, что осталось.
– Починил. Но кран – это двадцать минут. Не валюта за проживание.
Он посмотрел в окно. За стеклом проехала жёлтая машина – такси ждало у подъезда. Тикали часы в прихожей.
Лёня допил чай. Поставил стакан в мойку – аккуратно, без стука. Повернулся.
– Спасибо, Римма Евгеньевна. За всё.
– Позвони по объявлениям сегодня, – ответила я. – Не откладывай.
Кивнул. Вышел в прихожую. Натянул ботинки. Поднял сумку – она была такой же лёгкой, как тогда.
Посмотрел вниз. На серые тапочки у порога.
– Тапочки оставить?
– Оставь.
Дверь закрылась. Шаги на лестнице – тяжёлые, редкие. Потом – ничего.
Я постояла в прихожей. Подняла серые тапочки – разношенные, с расплющенными задниками. Подержала секунду. Опустила в мусорное ведро.
В гостиной развернула телевизор обратно – экраном к креслу, как стоял до него. Поправила подушку. Провела ладонью по подлокотнику – продавленный, он уже не примет прежнюю форму. Ладно. Со временем притрётся.
Вымыла его стакан, убрала в шкаф.
Вышла в прихожую. Коврик у двери – скомканный, как обычно. Он задевал его ногой каждый раз. Я наклонилась и расправила. Ровно. Край к порогу, край к стене.
В квартире стояла тишина – полная, ровная, моя.
Вернулась на кухню. Включила принтер. Знакомый гул. На экране ждала незаконченная каталожная карточка – бронзовый канделябр, Франция, середина девятнадцатого века. Хорошая вещь. Настоящая.
Я села и начала печатать.
