Говорят, что родственников не выбирают. И с этим я смирилась. Но никто не предупреждал, что одну конкретную ветвь семейного древа моего мужа хочется спилить на дрова вместе с корнями.
Всё началось с невинной фразы свекрови, Аллы Викторовны. Позвонила она, как всегда, в самый разгар моего рабочего дня, когда я проверяла отчётность.
— Катюша! — пропела она. — Мы тут с твоим свёкром и Викусей (её двадцатипятилетней дочерью, которая считала себя дизайнером интерьеров, но не работала ни дня) подумали: а не махнуть ли к вам на недельку? Погода в Москве ужасная, а у вас, в Питере, такая романтика. Всего на семь дней! Мы не доставим хлопот.
Я наивно улыбнулась в трубку. Дима, мой муж, сказал тогда, "Ну пожалуйста, они же родные. Неделька пролетит незаметно".
Незаметно. Ха.
День первый. Вторжение.
Встречала я их на вокзале с букетом цветов. Вместо трех сумок у них было четырнадцать мест багажа. Викуся сразу заявила:
— Катя, фу, зачем ты в этом сером пуховике? Выглядишь как мышь. Я тебе потом покажу, как надо одеваться.
Я сжала зубы. Семь дней, Катя. Ты сильная.
Вечером я накрыла стол. Пельмени ручной лепки, салат оливье, заливное. Свёкор, дядя Толя, крякнул, отодвинул тарелку:
— А сладкое? Нет сладкого? Непорядок.
Алла Викторовна окинула мою квартиру оценивающим взглядом:
— Шторы… Ну, Катя, это же прошлый век. Дима, сынок, как ты здесь живёшь? Пыль на антресолях, наверное, сантиметровая.
— Я протру, — выдавила я.
День четырнадцатый.
Да, вы не ослышались. "Неделька" плавно перетекла во вторую. На моё робкое напоминание за "семь дней", Алла Викторовна отмахнулась:
— Катя, какие мелочи? У нас билеты сданы, надо менять планы. Дима сказал, можно ещё пожить. Ты же не против, доченька?
Дима сказал, можно. Дима на работе до восьми вечера, а когда возвращался, утыкался в телефон и шептал: "Ну потерпи, они же гости".
Гости начали вести себя как хозяева.
Два месяца. Точка невозврата.
Я возвращалась с работы в 19:00. Уставшая, хотела просто заварить чай и упасть в кровать. Захожу в квартиру и слышу гул голосов.
На моей кухне хозяйничала Алла Викторовна. Она переставляла кастрюли.
— Ах, Катя, наконец-то! — воскликнула она, даже не поздоровавшись. — У тебя сковорода старая, ножи тупые, и где твоя хлебница? Я всё убрала по-своему. Так удобнее.
Викуся вышла из моей спальни. В моём новом платье, которое я купила на распродаже и даже не успела надеть.
— Вика… Это моё.
— Ну и что? — она лениво подкрутила серьги. — Ты всё равно в нём толстая. А мне оно село идеально. Кстати, я тут переставила твою косметику на полке. Эта розовая помада ужасная, я её выбросила.
Я открыла рот. Свёкор сидел перед телевизором на моём любимом месте — в кресле у окна. Он не снимал тапок, ноги в носках лежали на моём пуфике.
— Ща футбол. Ты, Кать, отойди, не загораживай экран. И сделай нам бутербродов. С бужениной.
— Дядя Толя, это моё кресло, — тихо сказала я.
— А теперь моё. Мы надолго, надо обустраиваться, — спокойно ответил он, не отрываясь от экрана.
Вечером пришёл Дима. Я отвела его в коридор.
— Дима. Они командуют. Вика носит мою одежду, свекровь переставила все в кухне, твой отец спит в моём любимом кресле. Они живут два месяца вместо недели!
— Кать, ну что ты начинаешь? — он устало потёр переносицу. — Мама просто хочет как лучше. Ну, переставь всё обратно, когда они уедут.
— Когда?! Она сказала "мы надолго"! Ты слышишь себя?
— Ты преувеличиваешь. Они гости. Прояви уважение.
Вот это слово меня добило. Уважение.
Последний день.
Утро субботы. Я решила выспаться. В 9:00 в дверь спальни громко постучала Алла Викторовна. Без стука она никогда не заходила — она врывалась.
— Катя! Подъём! Ты чего разлеглась? У нас генеральная уборка. Ты пылесосишь, а я буду говорить, где у тебя грязь. И заодно разберём твой шкаф. Сколько можно носить это старьё?!
Я сидела на кровати, в футболке, с опухшими от бессонницы глазами. За последний месяц я превратилась из хозяйки дома в прислугу с правом голоса (которое никто не слушал).
— Алла Викторовна, — сказала я странно спокойным голосом. — Я не буду пылесосить. Я буду спать.
— Что значит не будешь? В доме бардак!
— В доме бардак с того момента, как в нём появились вы, — ответила я, вставая.
Я надела халат, вышла в гостиную. Викуся болтала по телефону: "...да, она тут как домработница. Мама вообще её строит, прикольно". Свёкор храпел в моём кресле. На кухне в раковине гора посуды за два дня — они принципиально не мыли за собой, потому что "Катя лучше отмоет".
Я подошла к телевизору и выключила его. Дядя Толя открыл глаза.
— Ты чё, выключила?
— Так, внимание.
Из кухни вышла Алла Викторовна с тряпкой в руках. Из спальни выглянула Вика.
— Дорогая, у тебя температура? — ехидно спросила свекровь.
— Нет. У меня закончилось терпение. — Я взяла со стола пульт и встала в центре комнаты. — Вы приехали на неделю. Прошло два месяца. Меня никто не спросил, хочу ли я жить в коммуналке с чужой тётей, которая переставляет мои кастрюли, с мужланом, который спит в моём кресле, и с нахлебницей, которая доедает мой йогурт и носит мои платья.
— Как ты смеешь?! — взвизгнула Алла Викторовна.
— Смею, Алла Викторовна. Потому что это моя квартира. Потому что я плачу за ипотеку. Потому что я не ваша домработница и не ваша дочь, чтобы вы указывали, какие платья мне носить.
Викуся открыла рот:
— Да кто ты вообще такая? Дима нас позвал! Это его квартира тоже!
— Диме позвоню потом, — отрезала я. — А сейчас слушайте сюда. У вас ровно час, чтобы собрать свои четырнадцать сумок и убраться с глаз долой.
Дядя Толя встал, грузно ступая:
— Ты, пигалица, моего сына попроси нас выгнать. А не рыпайся.
— Ваш сын, — я сняла с холодильника магнит с номером такси, — на работе и боится сказать вам "нет". А я говорю вам — нет. Либо вы собираете вещи сами, либо я вызываю полицию. Вика, то платье — оно стоила 9 тысяч. Отдашь.
— Мам, она ненормальная! — закричала Вика.
— Да, ненормальная, — согласилась я. — Ненормально терпеть такое долго два месяца. В общем, чтобы больше вы здесь не появлялись. Ни сегодня, ни завтра, никогда. Вы мне никто. Я — жена вашего сына, а не ваша собственность.
Алла Викторовна заплакала. Не по-настоящему, театрально, прикладывая платок к глазам:
— Ой, мы так старались, мы хотели как лучше! Мы любим Димочку, а ты его от нас отрываешь!
— Ваш метод любви — вытирать ноги о того, кто вас кормит, — холодно сказала я. — Час пошёл.
Я ушла в спальню, оставив дверь открытой, и включила громкую музыку. Слышала, как они шушукались, как хлопали дверцами шкафов, как Вика звонила Диме и орала: "Твоя стерва нас выгоняет!"
Через 50 минут они стояли в прихожей, нагруженные сумками. Алла Викторовна, красная от злости, пыталась взять с собой мою вазу.
— Вазу поставьте, — вышла я. — Она моя.
— Подавись, — прошипела свекровь.
Дверь за ними закрылась с гулким стуком. Я повернула ключ три раза. На кухне зазвонил телефон. Дима.
— Катя, ты что наделала?! Мама плачет! Папа сказал, что ты их вышвырнула! Они же родные!
— Дорогой, — я села наконец в своё кресло, убрала носки свёкра ногой на пол и вытянула ноги. — Я сейчас тоже чуть не заплакала. От счастья. Они уехали. Если ты хочешь к ним — собирай вещи. А я хочу жить в своём доме одна.
— Но как я им в глаза посмотрю?!
— Я тебе подскажу. А теперь прости, я закажу пиццу, включу сериал и, возможно, впервые за два месяца схожу в душ одна, без того, чтобы Викуся ломилась в ванну со словами "Какая же ты медленная".
Дима молчал минуту. Потом сказал тихо:
— Ты права.
— Что? — переспросила я.
— Я сказал, ты права. Мне стыдно. — Он вздохнул. — Я сейчас возьму отпуск на пару дней.
Я отключилась. Звонок от свёкра прилетел через минуту. Я сбросила. Второй — от свекрови. Заблокировала.
Вот так, Катя, которая всегда говорила "простите, пожалуйста", превратилась в Катю, которая сказала "пошли вон".