На кутье подсохла корочка, а Галина Степановна всё раскладывала её по тарелкам, будто от размера порции зависело что-то большее, чем поминальный обед. В кухне пахло варёным рисом и свечным воском. Три свечи стояли на подоконнике в алюминиевых подставках, и огоньки вздрагивали каждый раз, когда кто-то открывал дверь.
Нина сидела с краю. Рядом стоял пустой стул, на спинке висела куртка Серёжи, джинсовая, с пятном машинного масла на рукаве. Её никто не убрал. Нина не поворачивалась, но видела куртку краем глаза, и горло каждый раз сжималось чуть сильнее.
Сумку она держала между колен. Чёрная, потёртая, с латунной застёжкой. Иногда трогала застёжку большим пальцем. Не расстёгивала.
За столом было одиннадцать человек. Десять из них говорили.
Галина Степановна подала блины, вытерла руки о передник с маками и села напротив. Кольца на её пальцах стукнули о край стола, тяжёлые, золотые. Нина помнила их ещё со свадьбы. Свекровь посмотрела на Риту, скользнула взглядом по Нине и сказала негромко: «С квартирой 23надо решать. Пока не затянулось. Серёжа бы так хотел».
Из Самары Рита приехала ранним поездом, в чёрном платье с чужого плеча. За час успела дважды напомнить: «по закону дети и мать наследуют поровну». Кивала с тем лицом, которое бывает у людей, уже всё для себя решивших. Голос резкий, учительский. Каждую фразу заканчивала словом «правильно», будто ставила точку раньше, чем собеседник успевал вдохнуть.
В углу молчал Лёха, сосед по гаражу. Большие руки на коленях, пальцы сцеплены. Он единственный за весь обед ни разу не посмотрел на Нину. Может, потому что знал Серёжу ближе других.
Компот оказался горький. Из тех сухофруктов, что Серёжа покупал каждую субботу на рынке у старика в клетчатой кепке. Даже когда ходить стало тяжело. «Я позаботился», сказал он за неделю до больницы. Сидел на этой кухне, в этой куртке, держал её руку дольше обычного. Нина тогда подумала: устал. А он не устал. Он прощался.
Тётя Зоя с дальнего конца стола положила ей блин и шепнула: «Ешь, Ниночка. Силы нужны». Блин остался на краю тарелки, остывший, с загнутым краем.
А через стол уже считали. Не вслух, но глаза у Риты двигались, как у бухгалтера перед годовым отчётом.
Между вторым блином и третьей рюмкой Рита повернулась к Нине. «Ты ведь понимаешь. Квартира по сути мамина. Серёжа был прописан, но это не то же самое. Мы не отбираем. Справедливо делим. Правильно?»
Нина поставила ложку на салфетку. Не в тарелку. Рядом. Пальцы ровные, каждый на месте, будто она репетировала это движение неделями.
– Я слышу.
Два слова. Рита ждала продолжения, но не дождалась. Под столом Нина переложила сумку с колена на колено. Застёжка была тёплой от пальцев.
Галина Степановна промокнула губы салфеткой, сложила руки на скатерти и заговорила тише: «Нина, мы не враги. Но пойми. У тебя Костик в Питере, стипендия, мы поможем. А квартиру Серёжа сам бы так решил. Он маму никогда бы не бросил».
Тишина навалилась сразу. За окном гудел трансформатор. Лёха скрёб вилкой по дну тарелки. Тётя Зоя отвернулась к окну. Блины на столе остыли и пахли уже не маслом, а сырым тестом. Все понимали, к чему идёт, но произнести вслух не хотел никто.
Кроме Риты.
Она посмотрела на мать. Галина Степановна кивнула, еле заметно. Этот кивок в их семье всегда заменял слово «давай».
«Ты разумная женщина. Без сцен. По-человечески», сказала Рита и посмотрела на Нину так, как смотрят на того, кто должен уступить.
Нина не ответила. Перевела взгляд с Риты на свекровь, потом задержалась на куртке. Пятно масла на рукаве казалось свежим, будто Серёжа час назад вернулся из гаража и сейчас зайдёт, стряхнёт руки и скажет: «Чайник поставь».
Но никто не зайдёт.
Она наклонилась и расстегнула застёжку. Щелчок был негромкий, но Рита перестала жевать.
Из сумки Нина достала конверт. Плотный, белый, с синей нотариальной печатью. Дата на нём была на четыре месяца старше последней больницы. Четыре месяца. Серёжа ещё ходил на рынок за сухофруктами и уже знал, что нужно оформить всё заранее.
Конверт лёг на стол между блюдцем с блинами и стаканом недопитого компота.
– Серёжа оставил завещание. Нотариус Попова, Комсомольская, восемь. Можете проверить.
Рита застыла. Вилка повисла в воздухе. Галина Степановна потянулась к конверту, но пальцы замерли на полпути. Кольца больше не стучали.
«Квартира, гараж, накопительный счёт», продолжила Нина ровным голосом, тем самым, который Серёжа в шутку называл «командирским». «Всё оформлено на Костика и на меня. Он сделал это заранее. Потому что знал, как будет».
Рита опустила вилку. Металл звякнул о край тарелки. В кухне стало так тихо, что снова зазвучал трансформатор за окном.
– Почему молчала?
Голос у Риты сел. Слова шли с трудом, будто каждое приходилось вытаскивать из горла отдельно.
Нина сложила руки на коленях.
– Потому что сегодня поминки. Я хотела, чтобы вы попрощались с Серёжей. А не делили его.
Встала она первой. Застегнула сумку, задвинула стул к столу, ровно рядом с пустым. На секунду положила ладонь на спинку Серёжиного стула. Ткань куртки была холодная и пахла табаком, машинным маслом. Тем запахом, который она узнала бы в любой толпе. Через месяц он выветрится. Нина это знала. И пальцы задержались на ткани чуть дольше.
В коридоре её догнала тётя Зоя. Ничего не сказала. Обняла за плечи, подержала и отпустила.
В прихожей у двери стояли Ритины ботинки, грязные, дорожные, с подсохшей глиной на подошве. А рядом, ровно у стены, Серёжины кроссовки. Он всегда ставил обувь аккуратно. Нина перешагнула через порог.
На площадке хлопнула соседская дверь. Обычная жизнь подъезда шла своим ходом и не заметила, что наверху стало тихо.
А на кухне остывал компот. Горький, из Серёжиных сухофруктов. И конверт лежал на скатерти, белый, нераспечатанный.
Но Серёжа позаботился. Как и обещал.