Глеб рассмеялся – и стол подхватил. Тимофей хохотнул, откинувшись на спинку стула, Лариса натянуто улыбнулась. А я стояла с блюдом в руках и ждала, пока отсмеются.
Смеялись надо мной.
– Нет, вы послушайте, – Глеб обвёл рукой кухню, – двенадцать лет ведёт бухгалтерию, все договоры, все отчёты. А борщ сварить не может. Регина, скажи им. Когда ты последний раз варила нормальный борщ?
Я поставила блюдо на дубовый стол. Столешница была тёплой от свечей – Лариса подарила их на прошлый Новый год. Глеб тогда сказал: «Свечи – это для романтиков, а мы – деловые люди.» Но свечи я зажгла. Как всегда – молча.
– Я запекла мясо, – сказала я.
– Мясо! – Глеб щёлкнул пальцами правой руки – привычка, когда хотел что-то подчеркнуть, – и повернулся к Тимофею. – Слышал? Мясо она запекла. Как будто подвиг.
Он пил с обеда. Не сильно, но достаточно, чтобы голос стал громче, а жесты – шире. Когда Глеб выпивал, он делался щедрым на слова и жадным на чужое внимание.
Тимофей кивнул, не поднимая глаз. Лариса сжала салфетку – пальцы побелели на сгибах. Я заметила. Глеб – нет.
– Вот Лариса, – он указал вилкой, – Лариса готовит. По-настоящему. Правда, Лар?
– Глеб, перестань, – сказала Лариса тихо.
– Что? Я же хвалю. А Регину хвалить не за что. Она у нас цифры считает. Только цифры.
Я села на свой стул – крайний, у стены. Глеб – во главе. Так повелось с первого дня.
Тимофей попытался сменить тему. Спросил про отпуск – мол, не собираетесь ли куда летом? Глеб отмахнулся: «Какой отпуск? Мне некого оставить за фирму. Регина? Ну, считать умеет, а решать – нет. Не дано.» И тут же вспомнил историю – как прошлой весной уговорил крупного заказчика. Рассказывал красиво: встреча в ресторане, рукопожатие, «я ему говорю – давай попробуем».
Я слушала и молчала. Потому что знала: заказчик пришёл не из ресторана. Он пришёл из моего отчёта – сорок страниц расчётов, графиков, прогнозов. Две недели работы по вечерам. Глеб отнёс отчёт на встречу и представил как свой. Заказчик подписал договор. Глеб выпил шампанское. Я подшила документы в папку.
– Без меня ты – никто, – сказал Глеб и улыбнулся.
Это не было злое. Хуже. Он правда так думал. Сидел в кухне, за которую я платила коммуналку из бюджета, который сама же вела, – и правда считал, что я никто.
Лариса подняла голову.
– Глеб, хватит. Серьёзно.
– А что такого? – Он развёл руками. Широкие плечи, начавший округляться живот – перестал ездить на объекты, подписывал бумаги, которые я готовила. – Я правду говорю. Кто бизнес поднял? Я. Кто клиентов нашёл? Я. А Регина считает. Каждому своё.
Он рассмеялся собственным словам и подмигнул Тимофею. Тот натянуто улыбнулся, поковырял вилкой мясо. Я посмотрела на свою тарелку. Мясо получилось хорошим – с корочкой, розоватое внутри. Глеб тоже знал это – съел два куска. Но хвалить при гостях было не в его правилах.
Линия между бровями пульсировала привычной тяжестью. Складка появилась два года назад. Глеб её ни разу не заметил.
Тимофей вздохнул. Потянулся к бутылке.
– Тимофей. Пора нам, – Лариса встала.
– Куда? Рано ещё, – удивился Глеб.
– Завтра в семь вставать. – Тимофей пожал ему руку, коротко. – Спасибо за вечер.
В прихожей Лариса обняла меня – крепче обычного. Задержалась. Я знала, о чём она думает. Четвёртый год Лариса видела, как Глеб ведёт себя при гостях. Однажды спросила прямо: «Зачем ты это терпишь?» Я тогда ответила: «Разберусь.» Она не поверила.
– Позвони, если что, – шепнула она теперь.
– Я не терплю, – ответила я.
Лариса отстранилась. Посмотрела в глаза – быстро, будто проверяла. Я улыбнулась. И она ушла, так и не поняв.
Из кухни Глеб крикнул:
– Регин! Убери со стола!
Я убрала.
***
Через полчаса Глеб уснул. Рухнул на диван в гостиной, не сняв рубашку. Ботинки стянул кое-как – один свалился набок. Рука свесилась к полу. Он всегда засыпал быстро после гостей. Будто тратил на людей всю энергию и к ночи пустел.
Я стояла в дверном проёме и слушала его дыхание. Сорок два – а спал как подросток, раскинувшись, приоткрыв рот.
Выключила свет. Прошла по коридору.
Мой кабинет – бывшая кладовка. Два на два с половиной метра. Стол у стены, лампа с жёлтым абажуром, полка для папок. Окна не было – зато была дверь с защёлкой. Шесть лет назад я переделала это место под себя. Глеб тогда хотел оставить под инструменты: «Зачем тебе кабинет? У тебя же бумажки.»
Бумажки. Накладные, акты, договоры, налоговые декларации, выписки. Двенадцать лет бизнеса – в подшивках по кварталам. И Глеб ни разу не заглянул ни в одну.
Он вообще не читал то, что подписывал. Ни разу за все годы. Я клала перед ним документ, он кивал: «Ты же проверила?» – и ставил подпись. Росчерк ручки, не глядя. Доверял моим цифрам. Не мне – цифрам. Разницу я поняла не сразу.
Я села, включила лампу. Свет упал на руки – тонкие пальцы, короткие ногти. Стригла коротко всегда: удобнее листать бумаги, набирать цифры. Глеб однажды сказал: «Хоть бы маникюр сделала, как нормальная женщина.» Я промолчала.
Открыла нижний ящик. Под стопкой старых счетов лежала папка – толстая, перетянутая резинкой. Глеб никогда не стал бы здесь искать. Он вообще в мой кабинет не заходил – «Что мне там делать?»
Открывать не стала. Знала наизусть каждый лист.
Вместо этого полезла глубже и нащупала рамку.
Фотография. Наша, свадебная. Мне двадцать четыре, ему двадцать восемь. Простое белое платье, костюм, одолженный у друга. Мы оба смеялись. Фотограф – знакомый Тимофея – поймал момент, когда нам было хорошо. По-настоящему.
Я держала фотографию долго. Может, минуту. Может, больше.
Тот Глеб – с живыми глазами, с тонкой улыбкой – он когда-то существовал. Поправлял мне воротник пальто перед выходом. Каждый раз. Даже сейчас – машинально, не осознавая – иногда поправлял. Жест остался. Человек – нет.
Положила фотографию обратно. Лицом вниз.
Потом достала папку, сняла резинку. Сверху лежал чистый лист. Взяла ручку и написала три строчки. Ровным почерком, без помарок. Вложила записку в папку.
Мама тоже сидела по ночам. Только не над документами – над шитьём. Работала швеёй на обувной фабрике. Отец приходил пьяный, кричал, швырял тарелки. Мама гладила мне волосы и говорила: «Он хороший, просто устал. Наладится.»
Не наладилось. В пятьдесят шесть мамы не стало – утром, на рабочем месте. Отец стоял на похоронах растерянный, как человек, у которого отключили свет и он не знает, где щиток.
Мама знала, где щиток. Просто ни разу не нажала. Всю жизнь.
Я встала, вышла из кабинета. Три часа ночи. На кухне достала из холодильника свёклу, мясо, картошку, лук. Поставила кастрюлю на огонь.
Два часа у плиты. Тихо, чтобы не разбудить. Квартира наполнилась запахом, от которого защемило где-то под рёбрами – так пахло в маминой кухне, когда я была маленькой. Густо, тепло, правильно.
Варила не для Глеба. Для себя. Чтобы знать: умею. Всегда умела. Просто не для тех, кто не замечает.
Кастрюля булькала тихо. За стеной – мерный храп. Капля бульона попала на запястье – горячая, но терпимо. Странное спокойствие. Будто самое трудное уже случилось – без звука, без свидетелей, внутри.
В пять легла. В шесть встала.
***
Суббота. Март. Минус два за окном.
Оделась тихо. Джинсы, свитер, куртка. Сумку собрала ещё с вечера: паспорт, телефон, ключи от квартиры, которую сняла в феврале. Однушка в соседнем городе, третий этаж, окна во двор.
На кухне остановилась.
Дубовый стол стоял чистый – вымыт вчера. Утренний свет ложился косо, выхватывая трещины в тёмном дереве. Четырнадцать лет я сидела за ним и молчала.
Положила папку на центр. Раскрыла, чтобы Глеб увидел верхний лист первым. Рядом – записку. Термос с кофе. Кастрюля уже стояла в холодильнике – остыла за ночь, загустела. На три дня хватит.
У двери задержалась. Привычка: обернуться, проверить. На вешалке висело пальто Глеба. Вспомнила, как он поправлял мне воротник – каждый раз, когда выходили вместе. Автоматически, не думая. Последний жест от человека, которого давно не существовало.
Вышла. Дверь закрылась мягко. Замок щёлкнул.
На улице было тихо – серое мартовское утро, сырое, с остатками грязного снега у бордюров. Фонари ещё горели. Я шла к остановке, и каблуки оставляли неглубокие следы на подмёрзшей земле.
Электричка отходила в шесть сорок. Час дороги. За окном мелькали голые деревья с набухшими почками – ни зима, ни весна. Между.
Потом маршрутка. Потом ключ в замке.
Квартира пахла побелкой и пустотой. Обои светлые, чистые – никто не жил здесь до меня. В углу стояла коробка с посудой, привезённая на прошлой неделе: две тарелки, чашка, маленькая кастрюля. На одну порцию.
Стул посреди пустой комнаты. Чемодан у стены. Тишина – настоящая, без храпа за стеной.
***
В восемь четырнадцать пришло сообщение.
«Что это?»
Я не ответила.
Восемь двадцать – звонок. Сбросила.
Восемь двадцать два: «Регина, это шутка?»
Нет.
Я представила, как он стоит на кухне. Папка раскрыта. Первый лист – заявление о расторжении брака, от руки, моим почерком. Адвокат сказал: рукописное для суда лучше, видно осознанность решения. Я написала его в октябре, пять месяцев назад.
Глеб переворачивает страницу. Второй лист – выписка из ЕГРЮЛ. Одна строчка: «Единственный участник – Мельникова Регина Константиновна».
Мельникова. Не Мельников.
Наверное, он сейчас не понимает. Три года прошло – забыл.
А я помню. Ноябрь, три года назад. Глеб приехал домой, бросил ключи на тумбу и сказал: «Подрядчик подаёт иск. Крупная неустойка. Надо фирму спрятать.» Он никогда не говорил «наша фирма» – только «мой бизнес». А тут – «спрятать». Потому что прятал за мной.
«Перепиши долю на себя. Нотариально. Чтобы по бумагам я – никто, а ты – владелец. Временно.»
Даже не попросил. Произнёс как рабочее поручение.
Через неделю мы сидели в нотариальной конторе – тесной, с тёмным шкафом от стены до потолка. Нотариус – пожилая женщина с гладко убранными волосами – зачитала текст договора вслух. Глеб слушал секунд тридцать, потом достал телефон. Когда подошла очередь подписывать – щёлкнул пальцами по привычке и поставил подпись. Не читая. Как всегда.
– Ну вот, – сказал он тогда. – Теперь ты бизнес-леди. Только не командуй.
Нотариус посмотрела на меня поверх очков. Я кивнула.
Суд с подрядчиком закончился мировым соглашением через четыре месяца. Глеб мог переоформить долю обратно. Мог. Но не стал – забыл. Решил: формальность. «Какая разница – на тебе, на мне. Мы же семья.»
Семья. Это слово он произносил, когда хотел, чтобы я работала бесплатно. Приняла клиента в выходной. Проглотила унижение.
Пять месяцев я жила с этим знанием. Утром – привычные дела. Вечером – работа. А в голове – календарь, где каждый день был шагом. Глеб ничего не замечал. Не потому что я хорошо скрывала – потому что он не смотрел. Ни на меня, ни на документы, ни на мои руки, которые держали весь его бизнес на весу.
В октябре я набрала номер адвоката из соседнего города – чтобы не пересечься случайно. Руслан Маратович выслушал и сказал:
– Доля нотариально оформлена на вас. Он подписал добровольно, при свидетеле. При разводе может попробовать оспорить – назвать сделку мнимой. Но бремя доказывания на нём. А у вас – подписи на всех договорах, доверенности, расчётный счёт под вашим управлением.
– И что суд решит?
– Позиция у вас сильная.
Я ездила к нему четыре раза за полгода. Электричкой – час в одну сторону. Глеб ни разу не спросил, куда я уезжаю по субботам. Ему было всё равно.
В январе папка была готова. Заявление, выписка, копии договоров, доверенность, которую Глеб выдал пять лет назад и не отозвал. Триста граммов бумаги.
Я ждала последней капли.
Вчера – дождалась.
В восемь тридцать телефон зазвонил снова. Имя мигало на экране. Я представила Глеба – перед столом, с папкой в руках. Пальцы правой руки щёлкают. Щёлк. Щёлк. Привычка, когда не знает, что делать.
Рядом записка: «Кофе в термосе. Борщ в холодильнике. Адвокат позвонит в понедельник.»
Без меня – никто.
Не потому что я жестокая. Потому что это правда. Его правда, которую он произнёс сам – только не о себе.
Я выключила звук. Положила телефон на подоконник экраном вниз.
В понедельник позвонит адвокат. Глеб наймёт своего – наверняка кого-нибудь из общих знакомых. Будут бумаги, заседания, споры. Но я к бумагам привыкла. Это моя территория.
За окном двор был пуст. Серое мартовское утро. Тихое.
Моё первое утро.
А борщ в холодильнике – густой, на мясном бульоне. На три дня хватит. Может, на четыре – если есть одному.
