То, что я услышал в ту ночь на Лубянке, был стук пишущей машинки этажом выше. Ровный, монотонный. Я свою отодвинул и писал от руки: было распоряжение не шуметь.
Шёл сентябрь сорок четвёртого. Двадцать шесть лет от роду, лейтенант, второй год в управлении. Перед нами на стуле сидел человек в форме майора Красной армии.
Гимнастёрка с погонами. На груди Звезда Героя Советского Союза, ордена Александра Невского, Красного Знамени, медали в три ряда. Удостоверение на имя Таврина Петра Ивановича, заместителя начальника отдела контрразведки СМЕРШ 39-й армии. Командировочное предписание, продовольственный аттестат, расчётная книжка. Бумаги были как настоящие. Печати, подписи, гербовая.
Только Звезда висела на колодке от ордена Ленина. Так не носят.
Знаете, что врезается в память на таких допросах? Не слова. Звуки. Скрип своего пера. Дыхание задержанного. Шаги в коридоре. Я вёл протокол не один: старший был товарищ майор, фамилию его называть и сейчас, по привычке, не стану. Мне доверили запись. Сидел сбоку, чернильница, перо, стопка бланков.
Звали этого человека, как мы потом установили, не Таврин. И не Политов, под которым он сдался в плен на Калининском фронте в мае сорок второго. Звали его Пётр Иванович Шило, уроженец села Бобринец, бывший советский служащий, бывший начальник пожарной команды, бывший дезертир. Под фамилией Таврин он лежал теперь на нашем столе всем содержимым своих карманов и сумок.
Содержимое было такое.
Несколько комплектов документов на разные имена. Боевые ордена настоящего образца, выданные на эти фамилии. Крупная сумма советских и иностранных денег. Радиостанция «Север». Пистолеты, два экземпляра. Магнитные мины с дистанционным взрывателем. Ампулы с ядом. Шифровальный блокнот. И ещё одна вещь, ради которой, как я понял позже, и затевалось всё.
«Панцеркнаке».
Так это называли немцы. Короткая металлическая труба, реактивный заряд, ремни. Надевалась на правую руку под рукав. Стреляла кумулятивной гранатой, пробивавшей броню в сорок пять миллиметров. Дальность около ста шагов. Пули у пистолетов были отравлены, на каждой метка.
Целью был один человек.
Не буду здесь его называть. Кто читал хоть какие-то бумаги тех лет, тот понял с первой строки. Скажу так: тот, чьим именем у нас тогда подписывали приказы.
Вы, наверное, представляете себе допрос как в кино: лампа в лицо, угрозы, кулак по столу. Не было этого. Товарищ майор сидел рядом, говорил тихо, почти задумчиво. У него самого был вид человека, который не спал третьи сутки. Я скрипел пером.
– Кто инструктировал лично? – спросил он.
Шило помолчал. Потом назвал имя.
Я записал его буквами, помедлив. Перепроверил у задержанного. Тот повторил по слогам.
Шелленберг. Вальтер Шелленберг. Бригадефюрер СС, начальник шестого управления Главного управления имперской безопасности. Внешняя разведка.
Сейчас, оглядываясь, вижу: это была одна из тех минут, когда понимаешь, что сидишь не в комнате, а где-то на оси большой войны. Маленький лейтенант с пером в руке, чернильница, керосиновая лампа на подоконнике, потому что электричество в ведомстве в ту ночь дали с перебоем. А через эту комнату проходит линия от Берлина до Москвы. И на той линии тот самый человек.
Шило рассказывал ровно. Видно было, что готовил рассказ ещё в лесу, пока шёл к мотоциклу.
Завербован в плену осенью сорок второго. Несколько проверок, потом отбор, потом учебный лагерь под Зандбергом. Затем большой лагерь под Берлином, в Заксенхаузене. Программа называлась «Цеппелин». Подразделение СД, начатое весной сорок второго: вербовать пленных и эмигрантов, готовить, забрасывать в наш тыл, на разведку, на диверсии, на убийства. Курировал отдел сначала штурмбанфюрер Хайнц Грэфе, после его гибели в январе сорок четвёртого, в автомобильной катастрофе, другие.
Самого Шило поначалу готовили на «крупного агента». С ним работали по психологии, по истории, по нашим реалиям. Учили манерам штабного офицера, заучивали анкету наизусть. Приезжал Жиленков, бывший наш генерал, перешедший к Власову. Был, по словам Шило, и Шелленберг, два раза.
Цель сформулировали к лету сорок четвёртого. Дали жену, Лидию Яковлевну Шилову, радистку. Брак оформили по немецким бумагам, чтобы не было разрыва легенды.
В ночь на пятое сентября четырёхмоторный транспортник «Арадо-232» с гусеничным шасси сел на поле в Кармановском районе Смоленской области, неподалёку от деревни Яковлево. Самолёт был тяжёлый, поле мокрое. Шасси сложилось, машина не взлетела. Экипаж ушёл лесом, за ним позднее послали группу. В коляску мотоцикла, который везли тем же бортом, сели Шило с женой и поехали по дороге на Москву.
Утром в Карманово их остановил наряд.
Вы знаете, что их выдало? Плащ. Кожаный, мокрый. Они представились ехавшими всю ночь от Ржева. А над Ржевом ночью дождя не было. Дождь шёл только над тем самым полем, где они приземлились. Старшина-милиционер, человек простой, заметил это и попросил подождать в комендатуре.
Так годы работы и большие деньги, потраченные Берлином на «Цеппелин», легли к нам на стол.
Я записывал. Перо скрипело. Машинка наверху стучала и стучала.
К утру старший допросил жену. Шилова держалась хуже мужа. Когда ей сказали, что её Петя сидит этажом ниже и говорит, она заплакала и сразу согласилась работать. Так началась радиоигра «Туман».
Её вели почти семь месяцев. Через рацию Шиловой в немецкий центр уходили донесения, согласованные у нас. Им сообщали: устроились, обживаемся, ждём подходящего момента. Берлин верил. Слал деньги, документы, обещал переброску дополнительных групп. Группы потом и брали: там, где удобно было нам.
Игра кончилась в апреле сорок пятого. Берлин в те дни уже думал не о покушениях. Шелленберг, как мы узнали позже из его собственных мемуаров, через шведов искал способ сдать рейх англичанам с минимальными потерями для себя. Радиограмма замолчала.
Я тогда уже не вёл этих протоколов. Меня перевели на другое направление. Но папку с делом я ещё видел не раз: она прошла через наш этаж, потом ушла выше, потом вернулась и легла в архив.
Шило и его Лидию держали под следствием до самой Победы и долго после неё. Считали полезными. Что-то ещё уточняли, что-то проверяли. Дело тянулось без малого восемь лет.
В апреле пятьдесят второго мне принесли выписку. Я тогда сидел уже в другом кабинете, в звании повыше, и волосы у меня начинали отступать со лба. На бланке стояло короткое: приговор приведён в исполнение. Двадцать восьмого марта Шило. Второго апреля Шиловой.
Я перечитал. Сложил пополам. Положил в папку. Закрыл.
И долго слушал, как этажом выше стучит чья-то машинка.
Лейтенант Аркадий Бельский вымышлен; все события, даты, реальные лица и детали операции «Цеппелин» документальны.