Телефон завибрировал в кармане фартука в тот момент, когда я несла из кухни блюдо с нарезанными мандаринами. Я скосила глаза — папа. Убрала в карман, решила перезвонить позже. Папа звонил редко, по делу, и в гостях с телефоном торчать было неловко.
В зале Зинаида Петровна как раз принялась за торт. Она резала его торжественно, с прямой спиной, держа нож двумя руками — будто совершала какой-то ритуал. Торт был «Наполеон», собственного производства, и об этом она уже сообщила дважды: один раз, когда выносила, и второй — когда Костин дядя Виктор восхитился кремом.
— Сметана своя, — объяснила Зинаида Петровна. — Покупная не та. Я беру у Тамары с рынка, она держит двух коз.
— Зин, ну ты даёшь, — засмеялась тётя Люба. — Мы в городе живём или в деревне?
— А хоть бы и в деревне. Зато желудок целый.
Все засмеялись. Я поставила мандарины на стол и улыбнулась — рефлекторно, как умела на этих застольях: лицо само знало, что делать, пока голова была занята другим.
Телефон снова завибрировал.
Опять папа.
Я тихо вышла в коридор, потом — на лоджию. Там было холодно, под ногами лежал свёрнутый летний коврик, на верёвке сохли чьи-то старые наволочки. Я прикрыла за собой дверь и приняла вызов.
— Пап, привет, мы у свекрови, я не могла сразу —
— Маша. — Голос у него был другой. Не тот, которым он обычно спрашивал про детей или жаловался на колено. — Слушай меня. Забирай девочек и уходи оттуда. Сейчас.
Я замолчала.
За стеклом, в тёплом зале, Зинаида Петровна раскладывала торт по тарелкам. Костя что-то говорил дяде Виктору, тот кивал. Младшая, Лера, тянулась через стол за мандарином, и никто её не останавливал.
— Пап, что случилось?
— Потом объясню. Просто уходите.
— Я не могу просто встать и уйти, у нас застолье, свекровь приготовила —
— Маша. — Он произнёс моё имя как точку в конце разговора. — Я тебе говорю: забирай детей и уходи. Придумай что-нибудь. Голова заболела, звонок срочный, что хочешь. Только уйди.
Я стояла на холодной лоджии и смотрела сквозь стекло на чужой праздник.
— Пап, ты меня пугаешь.
— Я знаю. Иди.
Он положил трубку.
Я ещё минуту простояла на лоджии. Потом вернулась в зал — с улыбкой, которую успела собрать по дороге от двери до стола.
— Маш, ты где пропала? — Костя посмотрел на меня мельком, уже отвлёкшись на что-то, что говорил Виктор.
— Звонок был. — Я села, взяла тарелку с тортом, которую Зинаида Петровна пододвинула мне. — Спасибо, Зинаида Петровна.
— Кушайте, кушайте. Крем не жирный, не бойтесь.
Я ела торт и думала. Папа не был человеком, который пугает просто так. Он вообще не был человеком, который звонит дважды подряд. Последний раз он так звонил, когда мама попала в больницу — три года назад, аппендицит, всё обошлось, но те два вызова подряд я запомнила на всю жизнь.
Что он знает? Откуда?
Лера дёрнула меня за рукав:
— Мам, можно мне ещё мандарин?
— Да, конечно.
— И Соне тоже?
— И Соне.
Старшая, Соня, сидела рядом с тётей Любой и что-то ей рассказывала. Соне было десять, она умела вести светские беседы лучше меня. Лере — шесть, она умела есть мандарины быстрее всех в семье.
Я посмотрела на Костю.
Муж смеялся над чем-то, откинувшись на спинку стула. Смеялся хорошо, по-настоящему, разглаживая те складки между бровями, которые в последние месяцы почти не уходили. Здесь, у матери, он всегда расслаблялся. Здесь его не трогали вопросы, которые я задавала дома.
Я отрезала кусочек торта. Крем был хороший.
— Зинаида Петровна, а можно рецепт? — спросила тётя Люба.
— Рецепт простой, но руки нужны. — Свекровь скромно улыбнулась. — Маша, вы с Костей давно у нас не были. Всё дела?
— Дела, — согласилась я.
— Работа — это хорошо. Только детям нужна мать дома.
Я промолчала. Этот разговор у нас тоже был отработан до автоматизма: она говорила, я молчала, Костя смотрел в другую сторону.
Телефон в кармане молчал.
После чая я пошла на кухню — помочь убрать. Зинаида Петровна унесла туда посуду и гремела там чем-то. Я зашла, взяла полотенце.
— Не надо, Маша, я сама.
— Я помогу.
Мы немного постояли рядом — она мыла, я вытирала. В кухне было тесно, пахло ванилью и моющим средством.
— Коste нравится у нас, — сказала Зинаида Петровна, не поворачиваясь. — Он здесь отдыхает. Дома у вас, наверное, напряжённо?
— Нормально дома.
— Ну и хорошо. — Она передала мне тарелку. — Я просто говорю. Мужчине нужен покой. Если дома всё время разговоры, требования — он устаёт.
Я вытерла тарелку.
— Какие требования?
— Ну, разные. — Она пожала плечами. — Я не знаю ваших дел. Просто наблюдаю. Костя последнее время какой-то издёрганный приезжает.
— Он на работе устаёт.
— Конечно. — Она взяла следующую тарелку. — А ты не устаёшь?
— Устаю.
— Ну вот. Надо друг друга беречь. — Она наконец посмотрела на меня, улыбнулась той улыбкой, которую я за десять лет изучила хорошо: вроде бы добрая, а вроде бы нет. — Ты хорошая девочка, Маша. Просто иногда слишком... принципиальная.
Я повесила полотенце обратно.
— Пойду проверю детей.
В зале дядя Виктор рассказывал что-то про дачу, тётя Люба смеялась, Лера рисовала на телефоне — моём, который я оставила на диване. Я забрала телефон, увидела, что пропустила ещё один вызов — папа, пятнадцать минут назад.
Я присела на краешек дивана рядом с Лерой.
— Мам, смотри, я нарисовала кота.
— Красиво.
— Он рыжий. Как у Вали из садика.
— Хорошо, — сказала я. — Красивый кот.
Лера сосредоточенно дорисовывала хвост. Я смотрела на дочь и думала, что дети — это странная вещь: они существуют в том же самом пространстве, что и ты, дышат тем же воздухом, сидят за тем же столом, а при этом находятся в совершенно другом мире. Лере шесть лет, и в её мире главное сейчас — рыжий кот, и мандарины, и то, что у бабушки есть маленькая собака Муха, которую можно гладить по голове.
В моём мире всё было иначе.
Я вышла в прихожую и перезвонила.
— Ты ещё там? — спросил он сразу.
— Да. Пап, объясни мне, что происходит.
Он помолчал секунду.
— Сегодня утром мне позвонил Серёжа Волков. Ты помнишь Серёжу?
Серёжа Волков. Папин давний приятель, они вместе работали лет двадцать назад на заводе. Потом Серёжа ушёл в юристы, и папа иногда к нему обращался по мелочам.
— Помню.
— Он позвонил не как друг. Как юрист. Маша, у Кости оформлена доверенность. На мать. Широкая доверенность — на распоряжение имуществом.
Я облокотилась о стену.
— Какая доверенность?
— Три недели назад. Серёжа сам не занимался, но знает нотариуса. Нотариус — знакомая. Она позвонила Серёже, спросила — мол, всё ли у них в порядке в семье, уж очень странная бумага. Серёжа мне позвонил. Маша, там ваша квартира. Та, что ты до брака купила. Которая на тебе.
Я слышала, как в зале засмеялась тётя Люба. Хорошо засмеялась, от души.
— Это невозможно, — сказала я. — Без меня нельзя оформить доверенность на мою квартиру.
— Можно, если ты подписала. Ты ничего не подписывала?
Я стала вспоминать. Три недели назад. Что было три недели назад?
Три недели назад у Лeры была температура, я не спала почти двое суток. Костя принёс какие-то бумаги — сказал, страховка на машину, давно надо переоформить, подпиши здесь и здесь. Я подписала не глядя. Он держал листы под нужным углом, я ставила подпись там, где он указывал пальцем.
Потом я вернулась к Лере, и всю ночь меняла ей мокрое полотенце на лбу, и поила тёплым морсом из термоса, и слушала, как она дышит — ровно ли, не хрипит ли. К утру температура спала. Я не спала вообще. Сидела на краю Лериной кровати и смотрела в окно, как светает — медленно, по-осеннему нехотя.
О бумагах я не вспоминала. Зачем — страховка на машину.
Я закрыла глаза.
— Маша? — позвал папа.
— Я здесь.
— Серёжа говорит, что если доверенность уже оформлена, надо действовать быстро. Пока по ней ничего не сделали — её можно отозвать. Но ты должна сама, лично. Завтра с утра к нотариусу. Сегодня — уйди оттуда. Просто уйди.
В зале опять засмеялись. Теперь Костя.
Я вернулась в зал с нормальным лицом. Я умела это делать — годами тренировалась на этих застольях. Лицо жило отдельной жизнью: улыбалось, кивало, произносило нужные слова. Голова в это время работала сама по себе.
Страховка на машину. Подпиши здесь и здесь.
Лера болела. Я не спала. Он держал листы вертикально, так, что я не видела текст. Я даже не посмотрела — просто поставила подпись. Два раза.
Мы женаты десять лет. У нас двое детей. Он знал, что я не посмотрю. Он специально пришёл тогда, когда я не посмотрю.
— Маш, ты чего такая? — тётя Люба смотрела на меня с любопытством.
— Голова немного, — сказала я. — Извините.
— Выпей воды, я принесу, — засуетилась Зинаида Петровна.
— Не надо, спасибо. — Я посмотрела на Костю. Он смотрел на меня. Спокойно смотрел. — Кость, мне что-то нехорошо. Мы, наверное, поедем.
— Поедем? — Он чуть поднял брови.
— Да. Я таблетку выпью дома, лягу. Девочки, собирайтесь.
— Маша, может, полежишь здесь? — предложила Зинаида Петровна. — Я постелю в комнате.
— Нет, спасибо, Зинаида Петровна. Мне лучше домой.
Лера захныкала — она не хотела уходить, она не доела мандарины, она хотела ещё посидеть. Соня молча пошла за курткой — Соня умела читать мои лица лучше, чем её отец за десять лет.
Костя встал медленно.
— Я провожу.
— Не надо, — сказала я. — Оставайся с гостями. Мы с девочками доедем на такси.
Что-то прошло по его лицу — быстро, почти незаметно. Не волнение. Что-то другое.
— Я довезу.
— Костя, правда, не надо. Гости же. Побудь.
Тётя Люба уже помогала Лере с сапогами. Зинаида Петровна стояла в дверях кухни с растерянным видом.
— Маша, может, скорую? — спросила она.
— Нет, просто мигрень. Бывает. Спасибо за всё, Зинаида Петровна. Торт был замечательный.
Я сказала это совершенно искренне. Торт правда был хороший.
В такси Лера всю дорогу разговаривала о том, что не успела побыть ещё чуть-чуть, и что у бабушки лучше, чем дома, и что почему мы так быстро уехали. Соня сидела рядом со мной и молчала. Один раз она взяла мою руку и подержала.
Я смотрела в окно.
Водитель попался молчаливый, что я оценила. Включил тихую радиостанцию, где играло что-то советское, лирическое. Лера спросила, что это за песня. Никто не ответил. Она переспросила. Соня тихо сказала: «Не знаю, Лер». На этом всё успокоилось.
За окном тянулись осенние улицы — голые деревья, мокрый асфальт, фонари. Уже стемнело, хотя было только начало шестого. Я думала о квартире. О том, как три года копила на неё — работала на полторы ставки, отказывала себе в отпуске, считала каждую тысячу. Родители хотели помочь, я не взяла. Хотела сама. Мне тогда казалось, что это важно — иметь что-то своё, что ты сделала сама, без чьей-то помощи.
Потом я вышла замуж, и это «своё» стало чем-то вроде страховки — не потому что я не верила Косте, просто так устроена голова, которая три года копила по крупицам. Голова знала цену.
И не додумала про бумаги в руках усталого мужа.
Три недели назад. Страховка на машину.
Подпиши здесь и здесь.
Надо было смотреть. Надо было всегда смотреть.
Телефон завибрировал — Костя писал сообщение.
«Ты как?»
Я убрала телефон.
Дома я уложила Леру, она ещё немного поныла и уснула быстро. Соня легла сама, без разговоров, что тоже было не в её обычае. Я зашла к ней в комнату.
— Соня.
— Мам, всё нормально?
— Всё нормально, — соврала я. — Спи.
Она посмотрела на меня в темноте.
— Ты когда-нибудь врёшь, а лицо не то, — сказала она.
— Умная ты, — сказала я. — Спи.
Я вышла и прикрыла дверь.
Папа перезвонил в десять вечера.
— Добралась?
— Да.
— Серёжа говорит, приходи завтра к девяти. Он позвонил своей знакомой нотариусу, она примет. Возьми паспорт и всё, что есть на квартиру.
— Хорошо.
— Маша. — Он помолчал. — Ты как?
— Не знаю, пап.
— Это правильный ответ.
Мы ещё немного помолчали вместе.
— Ты молодец, что ушла, — сказал он наконец. — Я понимаю, что было неловко.
— Это было не самое неловкое.
— Да. — Он вздохнул. — Костя тебе пишет?
— Пишет.
— Не отвечай сегодня. Завтра — сначала нотариус, потом разговоры.
— Пап, а вдруг это ошибка? Вдруг Серёжина знакомая что-то перепутала?
Папа помолчал долго.
— Тогда доверенности не существует, и ты просто отозвала то, чего нет. Ничего страшного.
Я засмеялась — коротко, невесело.
— Логично.
— Ложись спать. Завтра рано вставать.
— Пап. Спасибо, что позвонил.
— Я твой отец, — сказал он просто. — Это моя работа.
Костя приехал около одиннадцати. Я слышала, как он открывает дверь, снимает куртку, идёт по коридору. Я сидела на кухне с кружкой давно остывшего чая.
Он вошёл, посмотрел на меня.
— Ты не спишь.
— Не сплю.
— Голова прошла?
Я посмотрела на него.
— Да, — сказала я. — Голова прошла.
Он сел напротив. Положил телефон на стол экраном вниз. Налил себе воды из графина, который стоял между нами, выпил половину, поставил стакан. Всё это он делал аккуратно, как человек, который тянет время.
— Мать расстроилась, что вы так быстро уехали.
— Я знаю.
— Сказала, что у тебя плохое отношение к гостям.
— Вероятно.
— Маша. — Он покрутил стакан в руках. — Что происходит? Ты сегодня весь вечер сама не своя. Что отец тебе сказал?
Я поставила кружку.
— Что случилось?
Я смотрела на него. Десять лет я смотрела на это лицо — за завтраком, в машине, в темноте. Я думала, что знаю его. Наверное, в каком-то смысле знала. Просто не всё.
— Костя, что такое «страховка на машину», которую я подписала три недели назад?
Что-то произошло с его лицом. Небольшое, почти незаметное движение — как будто что-то убрали изнутри и поставили другое.
— Страховка на машину, — сказал он. — Ты подписала ОСАГО.
— Я подписала ОСАГО.
— Да.
Я поставила кружку.
— Костя. Я завтра иду к нотариусу. Хочу понять, что именно я подписала. Если там только ОСАГО — хорошо, объяснишь мне, почему нотариус задавала вопросы. Если там что-то другое —
Он перебил:
— Какой нотариус? Маша, кто тебе —
— Это не важно.
— Это важно. Кто тебе позвонил?
— Завтра, Костя.
— Нет, сейчас. — Он подался вперёд. — Кто тебе позвонил и что наговорил? Потому что если это твой отец —
— Мой отец позвонил мне, — сказала я ровно. — Он имеет право звонить мне.
— Он лезет в наши дела —
— В мои дела, Костя. В мои. — Я встала. — Квартира моя. Я купила её до тебя, на деньги, которые копила три года. Там прописаны наши дети. Это мои дела.
Он смотрел на меня снизу вверх. Что-то перебирал — варианты, слова, ходы. Я видела это и раньше — просто раньше не понимала, что именно вижу.
— Мама попросила меня помочь, — сказал он наконец.
Я не ожидала, что он скажет правду. Настолько прямо.
— Помочь ей с чем?
— У неё долг. Старый, ещё с девяностых, люди неприятные. Они нашли её. Ей нужно было обеспечение.
— Она собиралась заложить мою квартиру.
— Временно. Пока не разберётся.
— Временно.
— Маша —
— Временно, — повторила я. — Костя, ты дал своей матери доверенность на мою квартиру, чтобы она могла использовать её как залог по своим долгам. Не спросив меня. Пока я не спала, потому что у нашего ребёнка была температура.
Он молчал.
— Это так?
— Это сложнее, чем —
— Ответь мне. Это так?
Долгая пауза. Потом:
— Мне нужно было что-то сделать. Она в панике была. Я не мог просто —
— Ты не мог. — Я кивнула. — Хорошо. А ты думал — если бы эти люди пришли к долгу через мою квартиру, что было бы с нами? С девочками? Куда мы пошли бы жить?
— Я бы не допустил —
— Ты уже допустил, Костя. Ты уже поставил подпись. Ты уже держал листы так, чтобы я не видела текст. Это уже произошло. Ты просто надеялся, что я не узнаю.
Что-то изменилось в его лице — не вина, нет. Что-то сложнее. Может быть, облегчение от того, что правда вышла наружу и теперь её не надо держать в себе. Или усталость. Или и то и другое вместе.
— Она моя мать, — сказал он тихо.
— Я знаю. — Я тоже говорила тихо, дети спали. — Я понимаю, что она твоя мать. Я понимаю, что ты её любишь. Я понимаю, что ты не мог смотреть, как она в панике. Всё это я понимаю, Костя.
— Тогда —
— Но я — твоя жена. И наши дети — наши дети. И это тоже что-то значит. Или должно было значить.
Я взяла кружку, вылила холодный чай в раковину, поставила кружку в мойку.
— Маша. — Он встал. — Подожди. Давай поговорим.
— Мы говорим.
— Нормально поговорим. Я понимаю, что ты злишься —
— Я не злюсь, Костя. Я устала. Это разные вещи.
Он стоял посреди кухни, и я впервые за много лет не знала, что он сейчас думает. Раньше мне казалось, что знаю. Теперь понимала, что это была моя иллюзия, которую я сама и поддерживала.
— Я иду спать, — сказала я. — Завтра с утра — к нотариусу. Если у тебя есть что-то, что ты хочешь сказать мне раньше, говори сейчас. Потом разговор будет другой.
Он молчал долго.
— Я хотел защитить мать.
— Я знаю, — сказала я. — Жаль, что при этом не хотел защитить меня.
Нотариус оказалась невысокой женщиной лет пятидесяти с усталыми внимательными глазами. Кабинет у неё был небольшой, аккуратный, с двумя фикусами на подоконнике и стопкой папок на каждой горизонтальной поверхности. Пахло бумагой и кофе.
Она посмотрела паспорт, подняла документы, помолчала, читая.
— Да, — сказала она. — Доверенность выдана. Месяц назад. Генеральная, на распоряжение. — Она посмотрела на меня поверх очков. — Вы понимаете, что по ней можно сделать?
— Понимаю.
— Продать, заложить, сдать в аренду. Всё в рамках закона. Ваша подпись стоит?
— Стоит.
Она снова посмотрела на бумаги. Потом на меня.
— Вы добровольно подписали?
— Я думала, что подписываю другое.
Она помолчала.
— Если вы считаете, что была введена в заблуждение, это другой разговор. Это уже не отзыв доверенности, это заявление.
— Сначала отзыв, — сказала я. — Потом посмотрим.
— Хорошо. — Она начала печатать. — Разумное решение.
Пока она печатала, я смотрела на фикусы. Один был большой, раскидистый, явно старый. Другой — маленький, молодой, тянулся к окну. Оба живые, оба зелёные. Нотариус их, очевидно, любила — земля в горшках была свежая.
— Хорошие фикусы, — сказала я.
Она мельком взглянула на подоконник.
— Двадцать лет уже. Люди приходят и уходят, а они стоят.
— Подписывайте. И в этот раз — читайте, что подписываете.
Это прозвучало без осуждения. Просто как факт.
— Да, — сказала я. — В этот раз читаю.
Серёжа Волков ждал в коридоре. Когда я вышла, встал, посмотрел вопросительно.
— Всё, — сказала я.
Он кивнул. Снял очки, протёр стёкла — механически, по привычке.
— Она тебе что-нибудь сказала? Нотариус?
— Что можно написать заявление. Если считаю, что была введена в заблуждение.
— Можно, — подтвердил он. — Другой путь. Более сложный, более долгий. Это уже к следователю. — Он надел очки обратно. — Ты думала?
— Думала.
— И?
— Не знаю ещё.
Он кивнул — без давления, без советов. Просто принял к сведению.
— Твой отец правильно сделал, что позвонил.
— Да.
— Ты знаешь... — Он потёр подбородок. — Я видел разные ситуации. Иногда люди не хотят знать. Проще не знать.
— Я хочу знать.
— Вижу. — Он кивнул снова. — Это правильно.
Мы вышли на улицу. Было холодно, но солнечно — такое ноябрьское солнце, которое светит, но не греет. Я застегнула пальто.
— Серёжа, — сказала я. — Скажи отцу спасибо. Сам скажи, когда увидишь. Мне почему-то трудно это говорить словами.
— Скажу. — Он помолчал. — Знаешь, он очень за тебя переживает. Всегда переживал. Просто он такой — молчит и переживает, молчит и переживает. А потом — раз, и звонит.
Я засмеялась.
— Да, это он умеет.
— Умеет. — Серёжа улыбнулся. — Ладно, Маша. Если что — звони.
Мы разошлись. Я пошла к метро, он — в другую сторону.
Я позвонила папе.
— Готово.
— Умница. — Он тоже помолчал. — Ты позавтракала?
— Нет.
— Съешь что-нибудь.
— Пап, — сказала я. — Ты вчера спросил, как я. Я не знаю, как я. Но я знаю, что ты позвонил. Это — очень много.
— Да ладно, — сказал он, смущаясь. — Съешь что-нибудь, говорю.
Костя позвонил в обед. Я ответила.
— Ты сделала? — спросил он.
— Да.
Молчание.
— Маша. Нам нужно поговорить.
— Нужно.
— Сегодня вечером?
— Сегодня вечером, — согласилась я. — Только, Костя — приходи к разговору, а не к переговорам. Переговоры я сейчас не потяну.
— Я понимаю.
— Хорошо. И ещё. — Я помолчала, подбирая слова. — Твоя мать. Я не знаю, что у неё за долги, и пока мне это знать не нужно. Это её история. Но если эта история снова придёт к нашей двери — разговор будет другой. Не со мной. С юристом.
Долгое молчание.
— Ты имеешь право, — сказал он наконец.
— Да, — согласилась я. — Имею.
Я убрала телефон.
Сидела в кафе около метро — зашла погреться после нотариуса, взяла кофе, который пила уже третий час. Кафе было обычное, районное, с ламинированными меню и телевизором на стене, где шёл какой-то дневной сериал без звука. За соседним столом пожилой мужчина читал газету. За другим — молодая мама катала коляску туда-сюда, не отрываясь от телефона.
Я смотрела на неё и думала: вот она сидит и не знает, что я знаю. Что в один день можно обнаружить, что что-то, что казалось твоим, уже несёт на себе чужой след. Что человек, которому ты доверяла — не обязательно плохой человек, но сделал то, что сделал. И с этим нужно теперь как-то жить.
А можно было не узнать. Серёжа был прав — некоторые не хотят.
Я хочу.
За окном тянулись осенние улицы — голые деревья, мокрый асфальт, фонари, которые уже зажглись, хотя было только начало второго. Я допила кофе.
Вечером Костя пришёл с цветами. Не огромным букетом — три хризантемы в бумаге, как будто купил по дороге, не думая особенно. Может, и правда не думая. Я поставила их в вазу.
Девочки уже спали. Мы сели на кухне.
— Я думал сегодня весь день, — сказал он.
— Я тоже.
— Я не оправдываюсь. Я понимаю, что сделал.
Я молчала, давая ему говорить.
— Мать позвонила в марте. Ещё весной. Сказала, что люди требуют деньги, что боится, что не знает, что делать. Я думал, само рассосётся. Потом — снова. В сентябре она уже совсем была... — Он помолчал. — Я не мог смотреть, как она не спит, как плачет. Ты её знаешь.
— Знаю.
— Она спросила, есть ли у нас что-нибудь, что могло бы помочь временно. Я сказал — есть квартира. Она сказала, что только на три месяца, что всё решится, что никто ничего не узнает.
— Никто ничего не узнает, — повторила я.
Он посмотрел на меня.
— Да. Это я понимаю теперь — как это звучит. Тогда я думал о ней. Не думал о том, что ты скажешь, если узнаешь. Просто — о ней.
— Ты боялся, что я не дам согласия.
— Да. — Честно, без обиняков. — Боялся.
— Правильно боялся, — сказала я. — Не дала бы. Не потому что не хочу помочь. А потому что это — наш дом. Нашим детям здесь жить.
Он кивнул.
— Я знаю.
— Если бы ты пришёл ко мне и сказал — вот, мать в беде, нужна помощь, давай думать. Мы бы думали. Может, нашли бы другой способ. Может, не нашли бы. Но решали бы вместе.
— Я не был уверен, что ты —
— Костя. — Я посмотрела на него. — Если ты не уверен, что я человек, с которым можно решать вместе — это большая проблема. Не три месяца доверенности. Это.
Он долго молчал. Смотрел на стол. Потом — на меня.
— Ты права.
— Я знаю.
— Что теперь?
Я не знала — честно. Не знала, что будет с нами, с ним, с его матерью и её долгами. Не знала, смогу ли я смотреть на него через месяц, через год так же, как смотрела раньше, или это место уже изменилось, и ничего не поделаешь.
— Теперь — живём, — сказала я. — Смотрим, что получается.
— Это всё?
— Пока всё.
Он кивнул. Встал, чтобы налить воды. Постоял у окна, глядя во двор.
— Снег, — сказал он.
— Да. Первый.
— Лера обрадуется.
— Обрадуется.
За окном шёл снег — первый в этом году, мелкий и неуверенный. Лера, когда вернётся из садика, обрадуется. Она любит первый снег.
Я поставила чайник.
Не знала, что будет вечером. Не знала, что будет вообще. Знала только, что вчера отец позвонил дважды подряд, и я вышла на холодную лоджию ответить, и он сказал мне то, что нужно было сказать.
Иногда это и есть самое важное — что кто-то звонит. Что кто-то знает, когда нужно позвонить.
Чайник закипел.
Я налила кипяток, взяла кружку обеими руками, и просто постояла так у окна — смотрела на снег, который шёл и шёл, покрывая машины и тротуар, и детскую площадку внизу, и весь этот город, в котором надо было что-то решить. Не сейчас. Сейчас — просто снег.
Потом — разберёмся.