Продуцируемая война
Итак, как выглядит продуцируемая война?
Прежде всего, она сегодня почти никогда не выглядит как честное признание. Никто не выходит к людям и не говорит: у нас накопилось слишком много внутренних противоречий, система трещит, лишних людей становится всё больше. Нас слишком устраивает старый порядок, чтобы менять его по существу, поэтому мы решили вынести проблему наружу.
Так не говорят. Так вообще редко что-нибудь говорят, если собираются заставить человека умереть за чужую внутреннюю необходимость.
Продуцируемая война почти всегда начинается не с правды о себе, а с красивого перевода внутреннего кризиса на внешний язык.
Её словарь хорошо знаком. Нас унизили. Нас не уважают. Нас окружают. Нас провоцируют. Нас лишают исторического места. Нас выдавливают из будущего. Враг усиливается. Враг наглеет. Враг посягает на то, что принадлежит нам по праву. Враг мешает нам жить нормально. Враг не оставляет выбора. Враг опасен и готов напасть.
Часть этих слов может быть даже не полностью ложной. В этом и удобство. Для продуцируемой войны совсем не обязательно выдумывать мир с нуля. Достаточно взять что-то существующее. Раздражение, страх, унижение, соперничество - и придать им такой вес, чтобы внутренние противоречия вдруг начали выглядеть как исключительно внешняя проблема.
Вот это и есть её первое свойство.
Продуцируемая война не возникает из пустоты. Она возникает там, где внешний конфликт удобно подхватывает и оформляет то, что уже перегрелось внутри.
А что именно обычно перегревается?
Социальный лифт.
Молодые люди, которым обещали место в жизни, а выдали только тесноту и ожидание. Элиты, которые не хотят уступать и делиться. Хозяйство уже не вмещает всех без болезненного передела. Общество, уставшее от ощущения застоя, унижения, безысходности или распадающегося смысла. Государственная машина, которой всё труднее объяснять, зачем она вообще нужна в прежнем виде.
Тогда война оказывается соблазнительной не потому, что она выгодна в простом бухгалтерском смысле, а потому, что она позволяет не решать внутреннюю проблему по существу. И в этом смысле она действительно становится выгодной при любом исходе.
Война - это всегда про потери. Потеряли людей и выиграл? Замечательно, победителям больше достанется. Потеряли людей, но проиграли? Тоже не конец света для старого порядка. Всё у него не отберут, а ртов всё равно станет меньше.
Вот здесь и проходит главный нерв продуцируемой войны.
Она нужна не для того, чтобы победить внешнего врага как такового. Она нужна для того, чтобы внутренний мир снова стал управляемым.
В этом смысле война - великолепный политический растворитель. Она растворяет неудобные вопросы, социальные конфликты, классовые, региональные, сословные, поколенческие и идеологические трещины - да и вообще любые линии раскола. “Сплотимся вокруг нашего лидера, только он знает как жить и победить!”
В мирное время у общества слишком много голосов. В продуцируемой войне их становится подозрительно мало.
Те, кто ещё вчера спорил о перераспределении, коррупции, закрытых лифтах, вымывании будущего, о месте элит и смысле власти, вдруг оказываются перед новым выбором: либо ты со своими, либо ты мешаешь.
Либо ты понимаешь момент, либо ты работаешь на врага. Либо ты принимаешь общий строй, либо ты предатель, паникёр, саботажник, недостаточно свой.
И вот это уже второй важный признак.
Продуцируемая война почти всегда резко упрощает внутреннюю моральную карту.
Она не любит сложных вопросов. Она любит строй. Любит вертикаль. Любит ясность.
Любит, когда у общества исчезает лишняя роскошь внутренней дискуссии.
Потому что внутренняя дискуссия опасна. Она может вывести разговор обратно к тому, с чего всё началось на самом деле: а почему вообще система дошла до состояния, в котором ей понадобилась война? На продуцируемой войне все молчат о проблемах в тылу. А кто говорит - очень быстро перестаёт.
Продуцируемой войне нужно всё время держать взгляд наружу. На врага. Куда угодно, лишь бы не внутрь.
Отсюда, кстати, и её особая любовь к большим словам. Она подаёт себя как нечто возвышенное. Почему так?
Потому что человек откажется умирать за не-своего.
А вот за судьбу, честь, память, безопасность и великое “мы” - уже проще. Именно поэтому продуцируемой войне необходимо быть не просто нужной, а нравственно красивой.
У неё всегда есть объяснение, почему насилие - это не насилие, а тяжёлая необходимость. Почему жертва - это не расход, а подвиг. Почему расширение - это не захват, а восстановление. Почему удар - это не нападение, а опережающая защита.
Ещё один важный признак продуцируемой войны - то, как удобно она ложится на внутренние потребности власти.
Это не значит, что войну всегда начинают только циничные злодеи с калькулятором. Всё бывает грубее и глупее. Но по функции война часто оказывается слишком удобной, чтобы не заметить этого.
Она дисциплинирует общество.
Она объясняет бедность.
Она объясняет запреты.
Она объясняет мобилизацию ресурсов.
Она объясняет чрезвычайщину как норму.
Она объясняет, почему сейчас не время спрашивать лишнее.
Она объясняет, почему вчерашние обещания можно не выполнять.
Она объясняет, почему внутреннего врага теперь легко назначать почти так же быстро, как внешнего.
Если раньше система должна была убеждать, то теперь она может требовать.
Если раньше недовольство выглядело политической проблемой, то теперь его можно оформлять как моральную нечистоту.
Если раньше закрытый социальный тупик раздражал, то теперь он перекрывается общим строем и общей бедой. А иногда и вовсе оказывается решённым: людей становится меньше, места освобождаются.
Война в этом смысле не просто выносит напряжение наружу. Она ещё и возвращает внутрь новую дисциплину.
Её удобно использовать не только для начала большого движения, но и для продолжения старой внутренней неподвижности. Пока идёт война, всегда можно ещё немного подождать с реформами. Ещё немного потерпеть.
И вот здесь нужно проговорить вещь, которую особенно не хочется слышать.
Продуцируемая война начинается не там, где внешняя опасность максимальна, а там, где внутренний кризис уже требует изменения системы.
Это очень важный критерий.
Если общество действительно защищается от пришедшей к нему угрозы, война для него обычно остаётся бедствием, а не способом собрать себя в новую красивую форму. Она может быть необходимой, но не удобной.
А продуцируемая война именно удобна. В этом весь ужас.
Она неудобна людям, которых отправят умирать. Неудобна тем, кто будет гореть, голодать и платить. Но самой системе, самому порядку она часто оказывается пугающе удобна. Настолько, что они будут хотеть её продолжения любой ценой.
Поэтому, если мы хотим понять, не производится ли война изнутри, смотреть надо не только на слова о правоте и безопасности. Смотреть надо на другое.
Что именно война позволяет не менять?
Какие внутренние конфликты она замораживает?
Какие вопросы она снимает с повестки?
Кому она возвращает управляемость?
Кому она даёт новый смысл существования?
Чьи провалы она вдруг начинает перекрывать языком судьбы и долга?
Вот там и проступает её настоящее лицо.
И ещё одно.
Продуцируемая война почти всегда особенно любит рассказывать о собственной вынужденности именно потому, что без этой маски она слишком быстро стала бы видна как внутренний механизм. Ей жизненно важно доказать, что она не выбор, а отсутствие выбора. Не производство, а реакция. Не удобство, а жертва. Не способ сохранить старый порядок, а тяжёлый подвиг во имя выживания.
То есть она врёт не из прихоти. Она врёт, потому что иначе люди начинают видеть по ту сторону фронта своих.
Потому что если назвать вещи своими именами, развалится самое главное, что она строит: “По ту сторону дула винтовки не люди”.
Итак, давайте зафиксируем три проверочных признака продуцируемой войны.
- Продуцируемая война - это война, которую система использует как способ решить свои внутренние проблемы с помощью внешнего насилия.
- Она вырастает там, где внутренний кризис уже опасен, но менять устройство жизни по существу не хочется.
- Она упрощает внутренний мир, дисциплинирует общество, замораживает неудобные вопросы и почти всегда продаёт себя как вынужденную оборону.
А значит, следующий вопрос не менее важен.
Если продуцируемая война так любит притворяться реактивной, то как выглядит по-настоящему реактивная война?
По каким признакам можно понять, что общество не выносит себя наружу, а действительно отвечает на уже пришедшую к нему угрозу?
И где проходит граница между обороной и началом нового собственного военного производства?
Продолжение следует.