— Господи, какую только ересь не несут в очередях! У людей будто коллективный бред начался, — Клавдия Степановна с грохотом выставила на стол пакет с молоком, переводя дух.
Юрий, растянувшись на старом диване, лишь прикрыл глаза. После развода и возвращения в родительскую квартиру каждый вечер превращался в сеанс прослушивания городских сплетен. Усталость свинцом наливала веки, но материнское красноречие было неумолимо.
— И что на этот раз? — вежливо, но безжизненно отозвался он. — Инопланетяне в гастрономе или крысы размером с дога?
— Смейся, Юрочка, смейся. А люди говорят, что в нашем районе «молодняк» лютует. Сбились в стаю, шныряют по подворотням, прохожих задирают. На днях соседа из сороковой квартиры прижали — требовали кошелек. Говорит, глаза у них в темноте светятся, как у бешеных, и ножи длинные, зазубренные.
— Обычная гопота, мам. Полиция разберется, — сын лениво зевнул. — Пару раз в участок заберут, воспитательную беседу проведут — и вся спесь сойдет.
— Не скажи! — женщина зябко передернула плечами. — Они себя «Волками» называют. И не просто так. Говорят, за ними запах идет… не табака или дешевого пива, а старой шерсти и сырой земли. Ты, пожалуйста, не задерживайся в офисе. Сердце у меня не на месте.
— Мам, мне тридцать два. Что мне сделают эти щенки? — Юрий поднялся, чтобы помочь с ужином. — Не переживай, я сам кого хочешь воспитаю.
Ночью его разбудил странный звук. Сквозь пластиковые окна пробивался тонкий, вибрирующий вой. Он не был похож на завывание ветра в трубах или крик мартовского кота. В нем слышалась первобытная тоска и торжество охотника. Юрий выглянул во двор: пустые детские площадки, мертвый свет фонарей и длинные, неестественно быстрые тени, мелькнувшие между припаркованными машинами.
«Просто сон на фоне стресса», — убеждал он себя утром, запивая крепким кофе ночную тревогу.
Прошло три дня. Работа затянула, и возвращаться пришлось глубокой ночью. Улицы вымерли. Туман, необычно густой и липкий для этого времени года, съедал очертания домов. Юрий прибавил шагу, когда за спиной раздался сухой щелчок — будто кость хрустнула под тяжелой лапой.
— Эй, дядя! — голос был высоким, почти детским, но в нем дребезжала неприятная, звериная хрипотца. — Куда так торопимся? Думаешь, стены дома спасут?
Юрий резко затормозил, чувствуя, как на затылке зашевелились волосы.
— Заткнись, малец! — рявкнул он, не оборачиваясь. — Сейчас уши оборву и к родителям отведу.
— Уши? — за спиной раздался хоровой, захлебывающийся смех, больше похожий на рычание. — Нам твои уши ни к чему. У нас свои неплохие.
Мужчина обернулся. В неверном круге света от качающегося фонаря стояло около десяти подростков. Но что-то в их позах было неправильным: они стояли слишком низко, подавшись вперед, пальцы с неестественно длинными ногтями судорожно скребли воздух.
Паника, холодная и липкая, ударила в виски. Юрий рванул в сторону, в узкий проем между гаражами, надеясь срезать путь к подъезду. Ботинки скользили по обледенелому бетону. Он слышал их сзади — они не бежали, они скакали, издавая глухое ворчание и щелкая челюстями.
Вылетев в глухой двор-колодец, Юрий замер. Впереди была глухая бетонная стена, исписанная странными, похожими на руны символами.
— Тупик… черт! — выдохнул он, разворачиваясь.
Преследователи медленно входили в тупик, полукругом отрезая путь к спасению. Под тусклой лампочкой склада их облик начал меняться, словно само пространство вокруг них искривлялось.
Одежда на подростках лопалась по швам, не выдерживая давления раздувающихся мышц. Лица вытягивались в уродливые, покрытые жесткой щетиной морды. Глаза, еще минуту назад человеческие, налились мутным желтым светом, в котором не осталось ни капли разума — только голод. Пальцы превратились в когтистые лапы, а вместо слов из пастей вырывался густой пар и зловонный рык.
— Этого не может быть… — прошептал Юрий, вжимаясь в холодный бетон. — Это же просто дети…
— Мы не дети, — прохрипел вожак, чьи зубы теперь напоминали частокол из пожелтевших кинжалов. — Мы — Стая. А ты — сыть.
Когда первая тень в прыжке перекрыла свет фонаря, Юрий успел заметить лишь одно: на сером бетоне вместо теней подростков плясали тени огромных, поджарых волков. И подворотню огласил крик, который тут же утонул в дружном, торжествующем вое.