— Ты почему глазок заклеила? Я тут, между прочим, не рекламный буклет, чтобы меня не пускать.
Ирина стояла с тряпкой в руке и смотрела на дверь так, будто оттуда заговорил холодильник. Голос был хриплый, обиженный и слишком знакомый.
— Тётя Нина? — спросила она, хотя уже поняла.
— Нет, участковый Дед Мороз. Открывай, Ира, у меня собака на лестнице морально разлагается.
— Какая собака?
— Живая. Не стиральная машина же. Открывай, говорю, люди уже ходят, смотрят, будто я тут квартиру выношу.
Ирина медленно повернула замок. Один оборот. Второй. Третий — потому что после развода она поставила дополнительный, «психологический», как называла его подруга Лена. На площадке стояла тётя Нина: красное пальто, платок в горошек, чемодан на колёсиках, клетчатая сумка из тех, в которых обычно возят половину рынка, и рыжая собака с наглой мордой.
— Ну здравствуй, племяшка, — сказала тётя Нина и сразу вошла, как входят не в гости, а в давно оплаченную санаторную палату. — Ой, коврик у тебя белый. Красиво. Бесполезно, но красиво.
— Стойте. Тётя Нина, стоп. Вы куда?
— К тебе, Ира. Не в шахту же я с чемоданом приехала.
— Почему?
— Потому что ты сама сказала: «Приезжайте, поживёте, не чужие люди». Я, конечно, понимаю, что ты у нас теперь городская, вся в списках и приложениях, но память-то не стирай.
— Я такого не говорила.
— Говорила.
— Когда?
— В сообщениях. В этом вашем… как его… Ватсапе. Вадик показал. Ты писала: «Пусть тётя Нина приезжает на недельку, места хватает». Очень интеллигентно писала. Прямо не ты.
— Вот именно, — Ирина сжала тряпку так, что из неё капнула вода на идеально сухой пол. — Прямо не я.
Собака тем временем прошла по прихожей, сунула нос в шкаф, чихнула на новые ботинки и с деловитым видом направилась в гостиную.
— Собаку верните.
— Кекс, ко мне! — крикнула тётя Нина. — Не нюхай чужую буржуазию. Ира, ты чего стоишь, как налоговая проверка? Дай хоть разуться.
— Я не готова к гостям.
— Никто не готов. Гости вообще для того и придуманы, чтобы проверять человека на прочность.
— Тётя Нина, у меня работа. У меня порядок. У меня завтра важный созвон. И я живу одна не потому, что мне скучно, а потому что мне так нормально.
— Нормально ей, — фыркнула тётя, снимая сапог и оставляя на белом коврике коричневую дугу. — Нормально — это когда чайник кипит и кто-то на кухне ворчит. А у тебя тут как в стоматологии после ремонта: чисто, страшно и садиться не хочется.
— Не надо разуваться. Я сейчас вызову вам такси.
— Куда?
— Домой.
Тётя Нина замерла. Рука с сапогом повисла в воздухе.
— Домой, значит.
— Да.
— Хорошо звучит. Прямо богато. Только у меня дома сейчас нет.
Ирина замолчала. В квартире было слышно, как на кухне щёлкнул фильтр для воды. Кекс в гостиной уже нашёл декоративную подушку и проверял её зубами.
— В смысле нет?
— В простом. Дом есть, жить нельзя. Труба лопнула, потолок вспух, электрика искрит, в спальне пахнет, как будто там утонула старая баня. Вадик сказал, что ремонт начнёт, пока я у тебя поживу.
— Почему я узнаю это на пороге?
— Потому что если бы я сказала заранее, ты бы начала думать. А когда ты думаешь, Ира, у людей заканчиваются варианты.
— Это шантаж?
— Это родственники. У нас всё похоже на шантаж, просто без юридического образования.
Ирина любила свою квартиру не за ремонт и не за дорогие шторы, а за то, что в ней никто не брал её жизнь грязными руками.
— Снимите пальто, — сказала она наконец, сама удивившись своему голосу. — Но собака в гостиную не идёт.
— Поздно. Кекс уже морально там прописался.
— Тогда Кекс выходит.
— Ира, он нервный.
— Я тоже.
— У тебя это красиво называется тревожностью. А у него просто хвост дрожит.
— Тётя Нина, правила сразу. Первое: ничего не переставлять. Второе: не готовить без спроса. Третье: собака спит в прихожей. Четвёртое: неделя — это максимум. Прямо максимум.
— Ты как участковая медсестра, честное слово. «Раздеться до пояса, рот не открывать, жить по инструкции». Ладно. Где у тебя тапки?
— Гостевые в нижнем ящике.
— Господи, у тебя и тапки по ящикам. А душа где хранится, в контейнере с маркировкой?
— Тётя Нина.
— Всё, молчу. Я же не враг. Я вообще приехала помочь.
— Мне не нужна помощь.
— Всем нужна. Просто некоторые так хорошо притворяются крепкими, что им потом даже скорую неудобно вызывать.
— Вы приехали на неделю и уже начали меня лечить.
— А ты открыла дверь и уже начала меня выселять. Мы квиты.
Кекс вернулся из гостиной с бахромой от подушки в пасти. Ирина посмотрела на него. Потом на тётю. Потом снова на подушку.
— Это итальянская ткань.
— Теперь будет русская действительность, — сказала тётя Нина. — Кекс, выплюнь культуру.
— Нет. Нет-нет-нет. Вы сейчас садитесь на пуфик, собаку на поводок, я приношу пакеты, вы убираете за ней слюни, шерсть и вот это всё.
— Ты разговариваешь, как мой покойный завхоз в поликлинике.
— Он, видимо, был разумный человек.
— Он воровал спирт.
— Зато порядок любил.
— Ладно, командуй. Только чай дай. Я с шести утра еду. Электричка, метро, потом такси попалось с водителем, который всю дорогу рассказывал, что брак — это ошибка государства. Я ему говорю: «Милок, ты мне адрес вбей, а не биографию испорченную».
— Чай без сахара?
— С сахаром.
— У меня нет.
— Как нет?
— Я не ем сахар.
— А гости?
— У меня гости не живут.
— Уже живут, — сказала тётя Нина и посмотрела на белый коврик. — И, кажется, уже наследили.
Через час кухня Ирины перестала быть похожей на рекламную картинку. На столе стоял тёплый чайник, рядом — батон, который тётя Нина вытащила из сумки «на всякий случай», банка огурцов, завёрнутая в газету, две варёные картофелины в пакете и кусок сыра с подозрительно подсохшим краем.
— Это всё зачем? — спросила Ирина.
— Еда.
— У меня есть еда.
— У тебя есть коробочки с надписями. «Киноа», «тофу», «семена». Это не еда, это корм для очень грустной птицы.
— Я нормально питаюсь.
— Конечно. Поэтому у тебя лицо такое, будто ты каждый день подписываешь акт приёмки собственной жизни.
— Моё лицо не тема разговора.
— А какая тема? Как я тебя стеснила?
— Да. Именно. Вы меня стеснили. Вы приехали без звонка, с собакой, с чемоданом, с банкой огурцов и сразу начали говорить, что моя квартира мёртвая, еда неправильная, лицо плохое.
— Я не говорила, что плохое. Я сказала — как акт приёмки.
— Это лучше?
— Точнее.
— Тётя Нина, я не грублю из вредности. Я правда не могу, когда кто-то врывается. У меня всё расписано. Утром — уборка, потом отчёт, потом магазин, потом созвон с клиентом. Я неделю готовила квартиру к тому, чтобы в выходные просто молчать.
— Молчать можно и при мне.
— При вас невозможно.
— Почему?
— Потому что вы даже чай пьёте с комментариями.
— А молчать, глядя в стену, полезнее?
— Да!
— Ну хорошо, — тётя подняла чашку. — Буду молчать.
Она продержалась восемь секунд.
— У тебя муж бывший вещи забрал?
— Что?
— Куртка мужская в шкафу висит. Синяя. Большая. Я когда тапки искала, увидела.
— Вы смотрели мой шкаф?
— Я тапки искала.
— В шкафу с верхней одеждой?
— У тебя логика такая, что тапки могли быть где угодно. Я бы не удивилась, если бы они лежали в холодильнике в подписанном контейнере.
— Куртка не ваша забота.
— Значит, не забрал.
— Значит, не ваше дело.
— Поняла. Больное место. Не трогаю.
— Вы уже потрогали, помяли и повесили обратно криво.
— Ира, не кипи. Язык у меня быстрее головы, это возрастное.
— Это не возрастное, это привычка.
— Может быть. Но ты тоже не ангел на батарейках. Ты как дверь в подъезде: с виду приличная, а закрывается так, что у соседей сердце вздрагивает.
— Спасибо за характеристику.
— Пожалуйста. Родственники для этого и нужны, чтобы говорить неприятное бесплатно.
— Мне за это психолог деньги берёт.
— Вот видишь, я экономлю тебе бюджет.
К вечеру тётя Нина успела «чуть-чуть навести уют»: передвинула кресло ближе к окну, положила на подоконник луковицу «чтобы зелень пошла», повесила на ручку шкафа тряпичный мешочек с лавандой и вымыла пол так, что разводы сияли при каждом движении света. Кекс получил старое полотенце в прихожей, но спать лёг на коврик у ванной, потому что «там душевнее».
— Нина Павловна, — сказала Ирина, глядя на луковицу. — Уберите это.
— Это лук.
— Я вижу.
— Тогда почему лицо такое, будто я поставила туда свиную голову?
— Потому что подоконник не грядка.
— А дом не музей.
— Вы за один день повторили это пять раз.
— Значит, в первый раз не дошло.
— Дошло. Просто не согласна.
— С чем?
— С тем, что если человек любит порядок, значит, у него музей, холод и душевная инвалидность.
Тётя Нина села на край дивана. Кекс положил морду ей на тапок.
— А я и не сказала «инвалидность».
— Но подразумевали.
— Ира, ты всегда была такая умная, что сама за людей додумывала, а потом сама на них обижалась.
— А вы всегда были такая прямая, что после вас хотелось лечь под одеяло и не выходить.
— Ну, видишь, традиции семьи живы.
— Давайте без семейных традиций. Они у нас в основном вредные.
— Тут согласна. Твоя мать тоже умела улыбаться так, что чай скисал.
— Маму не трогайте.
— Не трогаю. Констатирую.
— Нет, вы трогаете. Вы приезжаете, открываете шкафы, лезете в еду, в бывшего мужа, в мать, в мой образ жизни. Вы не помогаете. Вы захватываете.
— Захватываю? — тётя усмехнулась. — Я с одной сумкой и собакой, Ира. Захватчик из меня так себе.
— Захват — это не количество сумок. Это когда человек делает вид, что ему можно всё, потому что он родня.
Тётя Нина отвела глаза. Впервые за день она не ответила сразу.
— Ладно, — сказала она тише. — Завтра буду сидеть тихо.
— Правда?
— Правда. Только утром кашу сварю.
— Не надо.
— Овсянку.
— Тем более.
— Ты как будто я тебе цемент предлагаю.
— У меня утром йогурт.
— У тебя утром грусть в стаканчике.
— Нина Павловна.
— Всё. Тихо. Кекс, слышал? Завтра мы изображаем интеллигентных квартирантов. Ты не писаешь на коврик, я не комментирую йогурт.
— Он писал на коврик?
— Нет.
— Почему вы так сказали?
— Для профилактики.
— Я сейчас проверю.
— Не надо.
— Тётя Нина.
— Ира, он чуть-чуть.
На следующий день Ирина проснулась от звука сковородки. Не будильника, не мягкого шума города, не собственного дыхания в чистой квартире. От сковородки, которая падала, поднималась, снова падала и, судя по звону, страдала сильнее всех.
— Мы же договорились! — Ирина вошла на кухню в халате. — Вы обещали тихо!
— Я тихо и начала, — тётя Нина стояла у плиты, в одной руке половник, в другой телефон. — Это сковородка решила жить своей жизнью.
— Что вы делаете?
— Сырники.
— Я просила не готовить.
— Ты просила не варить кашу. Я нашла компромисс.
— Это не компромисс, это юридическая лазейка.
— Какая выросла. Раньше говорила: «Тётя Нина, ещё оладушек», а теперь «юридическая лазейка». Прямо гордость берёт, хоть и неприятно.
— У меня через сорок минут созвон.
— Вот и поешь нормально. С голодным лицом на созвон нельзя, клиенты почувствуют слабость.
— Клиенты почувствуют запах масла.
— Пусть знают, что ты человек, а не таблица.
— Я работаю с финансовой отчётностью.
— Тем более. Там люди и так страдают, хоть сырниками их пожалей.
Ирина открыла окно. С кухни на улицу потянуло жареным творогом, мокрой собакой и чужим утром.
— Кекс где?
— В ванной.
— Зачем?
— Он испачкался.
— Чем?
— Не начинай.
— Чем он испачкался?
— Землёй.
— Откуда в моей квартире земля?
— От лука.
— Какой земли от лука? Вы что, посадили его?
— В чашку.
— В мою чашку?
— В синюю. Она была без дела.
— Это кружка из Петербурга.
— Теперь из Петербурга будет зелёный лук. Культурный рост.
Ирина закрыла глаза.
— Я сейчас скажу спокойно. Вы мою чашку освобождаете. Лук выбрасываете. Собаку моете после моего созвона. Сырники складываете в контейнер. Плиту отмываете. И до двенадцати вы не разговариваете громче холодильника.
— Холодильник у тебя дорогой, он вообще молчит.
— Вот и берите пример.
— Хорошо. Только сырник попробуй.
— Нет.
— Один.
— Нет.
— Ира, это не наркотики, это творог.
— Я сказала нет.
— Ты вообще часто говоришь «нет» там, где надо сказать «мне страшно».
— Что?
— Ничего. Сырник горит.
Созвон начался почти вовремя. Ирина сидела в кабинете, за спиной белая стена, перед ней ноутбук, в наушниках сухой голос директора из Екатеринбурга.
— Ирина Сергеевна, по третьему кварталу у нас расхождение идёт не в две тысячи, а в сто восемьдесят четыре. Вы видите строку?
— Да, вижу. Нужно проверить акты за август и возвраты…
Из коридора донеслось:
— Кекс! Не ешь это, оно дорогое!
Директор замолчал.
— У вас кто-то есть?
— Нет, — автоматически сказала Ирина. — То есть да. Родственница.
— Понятно. Так вот, по возвратам…
— Ира! — громче крикнула тётя Нина. — Где у тебя швабра? Он не ест, он уже вырвал!
Ирина сняла наушник.
— Нина Павловна! Я на работе!
— А я на фронте! Швабра где?
— В кладовке!
— У тебя тут три кладовки!
— Одна!
— Тогда почему она как три?
Директор кашлянул.
— Может, перенесём?
— Нет, — сказала Ирина, чувствуя, как под глазами начинает дёргаться жилка. — Мы продолжим. Семейные обстоятельства не влияют на отчётность.
Из коридора раздалось:
— Ещё как влияют, милок! Вы бы знали!
После созвона Ирина вышла медленно, с той аккуратной злостью, которая уже не кричит, а выбирает предмет потяжелее.
— Что он вырвал?
— Твою губку.
— Какую губку?
— Такую серую, с ручкой.
— Это не губка. Это насадка для паровой швабры.
— Ну, извини, у нас в деревне швабры без университетского образования.
— Она стоила четыре тысячи.
— За губку?
— За насадку.
— Ира, тебя обманули раньше, чем я приехала.
— Вы не понимаете.
— Понимаю. Тебе кажется, что если вещь дорогая, её потеря значительнее. А мне кажется, что если собака целая, уже неплохо.
— Ваш Кекс сожрал часть моей техники.
— Он не нарочно.
— Никто у нас в семье ничего не нарочно. Один не нарочно пьёт, другой не нарочно врёт, третий не нарочно занимает деньги и исчезает, четвёртая не нарочно приезжает с собакой.
Тётя Нина резко подняла голову.
— Про кого это ты?
— Про всех.
— Нет, Ира. Про деньги ты сейчас про кого сказала?
— Неважно.
— Важно. Вадик тебе должен?
Ирина усмехнулась.
— Вадик всем должен. Это его форма общения.
— Сколько?
— Вам зачем?
— Сколько, говорю?
— Двадцать пять тысяч. Год назад. На «два дня, сестрёнка, перехватить». Потом были авария, больница друга, заблокированная карта, умерший начальник, воскресший начальник и ещё какая-то ерунда.
Тётя Нина села на стул.
— Он сказал, что вернул.
— Конечно сказал. Он вообще говорит красиво. Наверное, поэтому у него всегда находятся слушатели.
— Значит, не вернул.
— Нет.
— И мне не сказал.
— А вам зачем говорить? Вы же мать. Мать должна верить бесплатно.
Тётя Нина побледнела так быстро, что Ирина пожалела о фразе, но уже поздно. Слова в семье, как жир на плитке: брызнули — потом оттирай часами.
— Он мне тоже взял, — сказала тётя Нина.
— Сколько?
— Сто сорок.
— Тысяч?
— Нет, пуговиц. Конечно тысяч.
— На ремонт?
— На ремонт. Сказал, что материалы подорожают, надо сейчас. Я отложила после продажи гаража. Думала, пока у тебя поживу, он всё сделает.
— Вы ему отдали сто сорок тысяч наличными?
— Не смотри на меня так. Я сама знаю, как это звучит.
— А сообщения от меня кто вам показывал?
— Он.
— С моего номера?
— Не знаю. Там твоё имя было. Фотография вроде твоя.
— Покажите.
Тётя Нина долго доставала телефон, ругалась на пароль, промахивалась пальцем, потом наконец открыла переписку. Ирина взяла телефон и увидела: «Ирочка». Фото было её, старое, с дня рождения матери. Сообщение: «Нин Пална, конечно приезжайте. У меня места полно. Вадику так спокойнее, он ремонт сделает. Только без лишних звонков, я занята».
— Я так не пишу.
— Теперь вижу.
— И номер не мой.
— Я не разбираюсь.
— Он создал контакт с моим фото.
— Значит, я не сама приперлась?
Ирина посмотрела на неё. На красные руки, на чужие тапки, на платок, который сполз на одно ухо, на собаку, виновато лежащую у батареи.
— Получается, вас отправили.
— Как посылку, — сказала тётя Нина. — Только посылки хоть отслеживаются.
Самое страшное в семейном обмане — не деньги и не испорченный коврик, а то, что тебя предали своим голосом, но чужими руками.
— Звоните Вадику, — сказала Ирина.
— Сейчас?
— Сейчас.
— Он на работе.
— У Вадика работа — отвечать на звонки от людей, которым он врёт. Пусть повышает квалификацию.
Тётя Нина нажала вызов. Гудки шли долго. На пятом Вадик ответил весело, слишком бодро:
— Мам, я занят, давай позже.
— Нет, сынок, сейчас.
— Что случилось?
— Случилось, что я у Иры.
Пауза была короткая, но плотная.
— Ну и отлично. Я же говорил, она рада.
Ирина взяла телефон.
— Вадим, привет. Я не рада.
— О, Иришка. Ты чего сразу таким тоном?
— Таким тоном обычно разговаривают с мошенниками, но я пока делаю скидку на родство.
— Слушай, не начинай. Мамке надо было где-то пожить. У тебя трёшка, ты одна, что тебе стоит?
— Мне стоит мой покой, моя работа, моя квартира и моя способность не ненавидеть родственников.
— Ну, началось. Городская принцесса. Тётка тебя в детстве растила, между прочим.
— Да. Поэтому я сейчас не вызываю ей такси в никуда. Но ты подделал переписку от моего имени.
— Не драматизируй.
— Это не драматизация. Это обман.
— Я просто упростил всем жизнь.
— Всем — это себе?
— Ира, у меня завал. Ремонт, бригада, цены, мать нервничает. Я подумал, так будет лучше.
— Где деньги?
— Какие?
— Сто сорок тысяч тёти Нины и двадцать пять моих.
— Господи, вы что, там бухгалтерию семьи решили поднять?
— Да. У меня сегодня тематический день.
— Деньги в работе.
— В какой?
— В ремонтной.
— Адрес объекта?
— Ты что, допрос устроила?
— Да.
— Ира, не лезь. Это мои дела с матерью.
Тётя Нина тихо сказала:
— Это мои деньги, Вадик.
Он услышал.
— Мам, ну ты чего? Я же всё делаю.
— Что именно?
— Материалы заказал.
— Какие?
— Ну… трубы, провода, штукатурку.
— Назови магазин.
— Мам, ты не поймёшь.
— Я, может, дура, но слово «магазин» пока понимаю.
— Слушайте, вы обе сейчас на эмоциях. Ира, ты её накрутила?
— Она сама раскрутилась, когда узнала, что сын использовал её как чемодан с пенсией.
— Да пошла ты, Ира.
— Уже. По твоим долгам.
— Ты всегда была змеёй. С детства. Сидишь такая чистенькая, правильная, а внутри одна желчь.
— Возможно. Зато я не ворую у матери.
— Я не воровал!
— Тогда к вечеру присылай чеки, договор с бригадой и фотографии ремонта. Не пришлёшь — завтра тётя Нина пишет заявление.
— Ты охренела?
— Нет. Я выспаться не успела.
— Мам, скажи ей.
Тётя Нина вздохнула.
— Вадик, я хочу чеки.
— Мам!
— И ключи от дома. Я завтра поеду смотреть.
— Там нельзя.
— Почему?
— Опасно.
— Опасно — это когда сын врёт, а мать ему верит. Остальное я переживу.
Вадик сбросил.
Несколько секунд кухня молчала. Потом тётя Нина сказала:
— Я бы сейчас выпила.
— У меня нет алкоголя.
— Конечно. У тебя даже сахара нет. Что у тебя есть для человеческого горя?
— Ромашковый чай.
— Издеваешься?
— Немного.
— Заваривай. Будем страдать культурно.
Они сидели за столом. Сырники остыли, масло на сковородке застыло мутной плёнкой, Кекс сопел под батареей, виноватый и сытый.
— Я тебе квартиру испортила, — сказала тётя Нина.
— Немного.
— Чашку.
— Да.
— Коврик.
— Тоже.
— Швабру.
— Не напоминайте.
— И настроение.
— Оно было не очень гостеприимным и до вас.
— Но я добила.
— Вы не одна старались. Вадик помог.
— Я ведь правда думала, что ты меня ждёшь, — тётя Нина смотрела в кружку. — Вадик сказал: «Ира одна, ей полезно, ты ей поможешь, она только делает вид, что ей никто не нужен». Я сначала не хотела. Думаю, куда я с собакой. А потом… знаешь, дом этот мокрый, стены вспухли, вещи в пакетах, ночью капает где-то, а мне страшно. Я села на кухне, Кекс под столом дрожит, и я подумала: всё. Старость пришла не с пенсией, а с тем, что тебе некуда поставить чайник.
— Почему вы мне сами не позвонили?
— А ты бы что сказала?
— Не знаю.
— Вот. А я знала. Ты бы сказала: «Нина Павловна, давайте решим разумно». И начала бы искать мне гостиницу, юриста, службу, номер аварийки. Всё правильно, всё по делу. Только мне тогда надо было не правильно. Мне надо было, чтобы кто-то сказал: «Едь, я открою».
Ирина долго молчала. Потом сказала:
— Я не умею так.
— Знаю.
— Я после развода перестала открывать двери легко. Олег уходил три месяца. Каждый раз говорил: «Я только рубашки заберу», а потом сидел на кухне, ел мой суп и объяснял, какая я холодная. Потом приходила его мать и говорила, что мужчина не железный. Потом он забирал рубашки, оставлял обвинения и снова возвращался за зарядкой, за книгой, за совестью. Я тогда поняла: если дверь открыта, люди считают, что можно жить у тебя внутри.
— Поэтому замки?
— Поэтому замки. Поэтому белый коврик. Поэтому всё по местам. Чтобы я хотя бы дома не думала, что сейчас кто-то войдёт и скажет: «Подвинься, мне нужнее».
— А я вошла.
— Да.
— И сказала.
— Почти дословно.
— Дура я.
— Нет. Вы напуганная.
— Это хуже. Напуганные часто делают вид, что они шумные.
— А аккуратные делают вид, что им никто не нужен.
Тётя Нина посмотрела на неё и вдруг усмехнулась.
— Слушай, а мы с тобой почти умные, когда не орём.
— Не привыкайте.
— Да я и не собиралась. Умной быть утомительно.
Вечером Вадик прислал три фотографии. На первой был мешок штукатурки в багажнике. На второй — чей-то подъезд. На третьей — чек из строительного магазина на восемь тысяч семьсот двадцать рублей. Ирина увеличила чек, посмотрела дату и сказала:
— Это вчера.
— Значит, он побежал покупать после звонка? — спросила тётя Нина.
— Похоже.
— Вот паразит. Растила человека, а выросла схема.
— Пишите ему: «Завтра в десять мы приезжаем».
— Мы?
— Да. Я с вами.
— Тебе работа.
— Я возьму полдня.
— Из-за меня?
— Из-за себя. Я хочу посмотреть, как выглядит ремонт на сто сорок тысяч и одна испорченная родственная легенда.
— Ира, ты можешь не ехать.
— Могу. Но поеду.
— Почему?
— Потому что если я оставлю это вам одной, вы поверите ещё одному «мам, ну ты чего».
— Поверю, — честно сказала тётя. — Сын всё-таки.
— Вот именно.
На следующее утро они ехали в электричке: Ирина в строгом пальто, тётя Нина с клетчатой сумкой, Кекс в переноске, где он возмущался так, будто его незаконно вывозили за границу. Люди смотрели, тётя Нина смотрела в окно.
— Я стесняюсь, — сказала она.
— Чего?
— Что ты увидишь мой дом. Он старый. Там линолеум волнами, шкаф скрипит, обои в коридоре ещё твоя бабушка клеила. У тебя всё ровно, а у меня жизнь как после переезда, который не закончился.
— Тётя Нина, у меня вчера собака ела насадку за четыре тысячи. Ровность уже не та.
— Спасибо, утешила.
— Я не из тех, кто умеет тепло.
— Заметила. Но ты стараешься. Это даже трогательнее.
— Не начинайте.
— Молчу. Только скажу: ты на мать похожа, когда сердишься.
— Вы обещали молчать.
— Я обещала? Не помню. Возраст.
— Удобная болезнь.
— Очень. Рекомендую после пятидесяти.
Дом тёти Нины стоял в старом посёлке за городом, между покосившимся забором и магазином «Продукты 24», который работал до девяти. Во дворе пахло мокрыми досками и дымом. Вадик встретил их у калитки в куртке с капюшоном, улыбался нервно.
— Мам, ну зачем ты Иру притащила?
— Она сама пришла.
— Ира, тебе-то что надо?
— Экскурсию. Покажи ремонт.
— Я же говорил, там грязно.
— Мы переживём. Кекс уже ел паровую швабру, нас трудно удивить.
Вадик открыл дверь. Внутри было холодно. Обои в коридоре вздулись пузырями, на потолке тёмное пятно, у стены стояли два мешка штукатурки и рулон проводов. Никакой бригады. Никаких следов серьёзного ремонта. Только сорванный плинтус и ведро.
— Где работы на сто сорок тысяч? — спросила Ирина.
— Ты не понимаешь. Тут подготовка.
— Подготовка к чему? К разговору с полицией?
— Да что ты всё полицией машешь? Семья же.
— Ты это слово используешь как скидочную карту.
— Ира, заткнись.
Тётя Нина вдруг сказала:
— Не смей.
Вадик повернулся.
— Мам, ну ты-то чего? Она тебя против меня настраивает.
— Нет. Ты сам. Очень старательно.
— Я хотел помочь!
— Где деньги?
— Часть ушла на материалы.
— Где остальное?
— Я отдам.
— Когда?
— Скоро.
— Дата.
— Мам…
— Дата, Вадик.
Он провёл рукой по лицу.
— Через месяц.
— Нет, — сказала Ирина. — Сегодня пишешь расписку. С паспортными данными. Сто сорок тёте Нине, двадцать пять мне. Возврат частями, первая — до пятницы. И отдаёшь ключи.
— Ты кто такая, чтобы мне условия ставить?
— Человек, которого ты подделал в телефоне.
— Да не подделал я! Просто написал с другого номера, чтобы мама не переживала.
— Это называется подделал.
— Ты всегда всё усложняешь.
— А ты всегда всё упрощаешь до кражи.
Он шагнул ближе.
— Смотри, договоришься.
Кекс в переноске вдруг зарычал. Тонко, смешно, но решительно. Тётя Нина поставила переноску на пол.
— Вадик, отойди от Иры.
— Мам, не позорься.
— Это ты меня позоришь. Перед соседями, перед племянницей, перед собакой уже даже. Я всю ночь думала: может, он запутался, может, ему трудно, может, я наговариваю. А сейчас смотрю на тебя и понимаю: тебе не трудно. Тебе удобно.
— Ты мать или судья?
— Сегодня судья. Матерью я тридцать восемь лет была, результат вон стоит и хамит.
Вадик открыл рот, закрыл. Потом резко вытащил из кармана ключи и бросил на тумбу.
— Подавитесь.
— Деньгами подавимся, когда вернёшь, — сказала Ирина. — Ручка есть?
Расписку он писал на кухонном столе, где клеёнка вздулась от воды. Писал зло, давил ручкой так, что бумага почти рвалась.
— Довольны? — спросил он.
— Нет, — сказала тётя Нина. — Но уже не слепая.
— Мам, ты пожалеешь.
— Я уже.
— Я же твой сын.
— Вот это и обидно.
В тот момент Ирина поняла: порядок начинается не с чистого пола, а с того, что ты наконец называешь вещи своими именами.
После Вадик ушёл, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась мелкая белая крошка. Тётя Нина стояла посреди кухни, держа расписку, и выглядела меньше, чем вчера.
— Ну вот, — сказала она. — Победили.
— Это не победа.
— А что?
— Инвентаризация ущерба.
— Красиво сказала. Противно, но красиво.
— Дом надо сушить. Нужен сантехник, электрик. И нормальный мастер, не Вадик с мешком для фотографии.
— Денег нет.
— Часть он вернёт.
— Ты правда думаешь?
— Теперь да. Он боится бумаг.
— А если нет?
— Тогда будем делать то, что вы не любите.
— Что?
— Решать разумно.
Тётя Нина устало засмеялась.
— Господи, как страшно жить среди разумных.
— Я помогу найти мастеров. Но жить у меня неделя. Не месяц. Не «пока всё само». Неделя. Потом — либо съёмная комната рядом, либо к вашей подруге, либо временно здесь, если электрик разрешит.
— Ты опять границы чертишь?
— Да.
— А если мне обидно?
— Вам можно обижаться. Но границы останутся.
— Жёсткая ты.
— Я учусь быть честной до того, как меня разнесёт.
— А можно мне всё-таки у тебя до воскресенья?
— Сегодня вторник. До воскресенья можно. Но правила прежние.
— Собака в прихожей?
— Собака в прихожей.
— Лук не сажать?
— Особенно в чашки.
— Шкафы не открывать?
— Без спроса.
— Сырники?
Ирина посмотрела на неё.
— Сырники можно. В субботу. После моего созвона. На вашей сковородке.
— У тебя нет нормальной сковородки.
— Значит, купим дешёвую.
— Вот, — тётя Нина оживилась. — Уже человеческий разговор.
В воскресенье квартира Ирины не стала прежней. Белый коврик отправился на балкон «подумать о своём поведении». В прихожей стояла миска Кекса. На подоконнике — пустая синяя кружка из Петербурга, отмытая, но с едва заметным земляным следом внутри. Ирина видела его каждый раз и почему-то не выбрасывала кружку. Может, из упрямства. Может, потому что не всё испорченное надо сразу выкидывать.
— Такси через десять минут, — сказала она.
Тётя Нина застёгивала чемодан.
— Я к Светке на три дня. Потом мастер сказал, что можно будет в маленькой комнате ночевать, если обогреватель нормальный поставить. Ты номер мастера записала?
— Да. И договор он пришлёт вечером.
— И расписку сфотографировала?
— Да.
— И Вадику напомнила?
— Да.
— Он ответил?
— Ответил матом.
— Значит, деньги ищет.
— Оптимистично.
— Я мать. Мне иногда положено.
Кекс ходил по прихожей кругами, подозревая очередную депортацию.
— Ира, — тётя Нина вдруг остановилась. — Я вчера хотела сказать, да язык не повернулся.
— Что?
— Спасибо. Не за то, что пустила. Хотя за это тоже. А за то, что не стала делать вид, будто всё нормально. У нас в семье это любимое: грязь под ковёр, улыбку на лицо, потом удивляемся, почему воняет.
— Я не из благородства. Я просто разозлилась.
— Иногда злость честнее доброты.
— Вы тоже мне помогли.
— Чем? Разводами на полу?
— Нет. Вы сказали про куртку.
— Бывшего?
— Да. Я сегодня её вынесла в пакет. Отдам Лене, пусть отвезёт в пункт помощи. Олегу я написала, что всё, что не забрано за год, больше не его.
— Ответил?
— «Ты стала жестокой».
— А ты?
— «Нет, я стала собственником своей прихожей».
Тётя Нина захохотала так, что Кекс гавкнул.
— Хорошая фраза. Надо на коврике написать.
— На новом. Чёрном.
— Всё-таки чёрный купишь?
— Да. Практичный.
— Видишь, я внесла вклад в интерьер.
— Скромный разрушительный вклад.
— Зато запомнишь.
Они стояли у двери. Не обнимались сразу, потому что в их семье объятия всегда случались либо слишком поздно, либо после скандала. Тётя Нина поправила платок.
— Я в следующий раз позвоню.
— Лучше два раза. Первый — предупредить. Второй — убедиться, что я не сделала вид, будто не слышала.
— А ты откроешь?
Ирина посмотрела на замки. На белую стену. На клетчатую сумку. На Кекса, который уже оставил пару рыжих волосков возле плинтуса.
— Если договоримся заранее — открою.
— А если совсем беда?
— Тогда тоже. Но без лука в чашке.
— Жестокая женщина.
— Собственник прихожей.
Такси сигналить не стало: водитель позвонил, как нормальный человек, попавший в цивилизацию. Тётя Нина взяла чемодан, Кекса, сумку. На пороге обернулась.
— Ира, а сырники были ничего?
— Нормальные.
— Нормальные — это у тебя высшая похвала?
— Почти.
— Тогда в субботу повторим. У Светки кухня маленькая, я к тебе приду.
— Мы не договаривались.
— Сейчас договариваемся. В субботу, в одиннадцать. Я, без чемодана, с продуктами. Кекс в прихожей. Сырники на дешёвой сковородке. Ты не шипишь. Я не лезу в шкаф. Идёт?
Ирина вздохнула.
— Идёт.
— Вот и славно. А то совсем одичаешь со своими отчётами.
— Нина Павловна.
— Всё, ухожу. Видишь, прогресс? Раньше я входила без спроса, теперь ухожу после предупреждения.
Когда дверь закрылась, квартира не стала тихой сразу. В ней ещё ходили чужие фразы, пахло творогом, мокрой шерстью и дешёвым средством для пола. Ирина прошла на кухню, увидела на столе тарелку с двумя сырниками под салфеткой и записку крупным неровным почерком: «Не ешь свою грусть в стаканчике. Разогрей».
Она хотела фыркнуть, но получилось иначе. Села, разогрела, съела один. Потом второй. Потом сняла с двери старый белый коврик окончательно и вынесла к мусоропроводу.
Возвращаясь, Ирина поймала себя на странной мысли: тётя Нина не разрушила её дом. Она разрушила иллюзию, что закрытая дверь спасает от всего. Не спасает. Иногда за ней просто копится пыль, чужая куртка, невысказанная злость и страх, аккуратно сложенный по контейнерам.
Телефон пискнул. Сообщение от Вадика: «Перевёл 15000. Остальное потом. Не надо заявлений».
Ирина показала экран пустой кухне и сказала:
— Ну надо же. Ромашковый чай и угроза полиции творят чудеса.
Потом написала тёте Нине: «Первые деньги пришли. В субботу в 11. Сахар куплю».
Ответ прилетел почти сразу: «Не выпендривайся. Я привезу».
Ирина улыбнулась. Не мягко, не умилённо, без семейной музыки в голове. Просто так, как улыбаются люди, у которых ещё полно проблем, но хотя бы одна ложь уже вытащена на свет и лежит, неприятная, зато видимая.
Она поставила синюю кружку обратно на полку. Не в идеальный ряд, а чуть сбоку. Пусть стоит. Напоминание о том, что порядок — это не когда никто не приходит. Порядок — это когда пришедшие знают: здесь живой человек, а не бесплатная комната хранения для чужих бед.
И в эту ночь Ирина впервые за долгое время заперла дверь не от страха, а просто потому, что так положено.