– Тамарочка, выручи, а? Мне бы до дачи. Такси знаешь сколько стоит – тысячу двести в одну сторону!
Я стояла у плиты в халате, суббота, шесть тридцать утра. Телефон зажат между ухом и плечом, в руке лопатка, на сковороде – оладьи. Аркадий ещё спал, и я старалась говорить тише.
Эллу я знала к тому моменту уже три года. Мы познакомились в две тысячи девятнадцатом на курсах по керамике – обе записались от скуки, обе бросили через месяц, но номерами обменялись. И с тех пор Элла звонила. Не каждый день, но стабильно – три-четыре раза в месяц. Всегда с просьбой. Подвези до дачи. Подержи сумки, пока я добегу. Одолжи до зарплаты.
Я работала логопедом в детской поликлинике, получала немного, но стабильно. У Эллы с работой всё время происходило что-то невнятное: то сократили, то начальница – дура, то проект закрылся. Она красила ногти с камнями, покупала сумки в рассрочку и жаловалась, что денег нет. Голос у неё был с хрипотцой, и она растягивала слова так, будто каждое доставала из кармана и разворачивала.
– Тамарочка, ну пожалуйста. Я бы сама, но ты же знаешь – без машины я как без рук.
Я знала. Потому что слышала это каждую неделю.
– Ладно, – сказала я. – Через час заеду.
Оладьи подгорели. Аркадий проснулся от запаха гари, вышел на кухню босиком и увидел пустой стол.
– Опять Элла?
– Ей до дачи надо. Я быстро.
Он только вздохнул и полез в холодильник за вчерашней кашей.
Я отвезла Эллу в Малаховку – сорок минут в одну сторону, сорок обратно. На обратном пути попала в пробку на повороте к Люберцам. Полтора часа субботнего утра, бак на четверть, а Элла вышла из машины, помахала наращёнными ногтями и крикнула:
– Ты лучшая! Я тебе верну бензин!
Не вернула. За три года она не вернула ни разу. Я потом прикинула: три-четыре поездки в месяц, по литров пять бензина на каждую. За год – около двухсот литров. Это тысяч десять-двенадцать, если считать по ценам того года.
Но бензин – это ещё полбеды. Через неделю Элла позвонила снова. Голос был другой – не бодрый, а с надрывом, с той особенной интонацией, от которой сразу чувствуешь себя виноватой, если откажешь.
– Тамарочка, тут такое дело. Мне бы пятнадцать тысяч до пятницы. Сама понимаешь, свет, газ, ещё за телефон. Пятница – железно!
Пятнадцать тысяч – это была моя дневная нагрузка за четыре рабочих дня. Четыре дня я сидела с детьми, которые не выговаривали «р» и «л», и получала ровно эту сумму. Я это знала точно, потому что каждый месяц расписывала бюджет в тетрадке – столько на продукты, столько на коммуналку, столько отложить.
– Элла, пятнадцать – это для меня много.
– Тамарочка, ну я же до пятницы! Четыре дня! Я бы у кого другого попросила, но ты же знаешь – мне больше не к кому.
Не к кому. Она произнесла это так, что отказать было невозможно. Будто я – последний человек на земле, который может протянуть ей руку.
Я дала. Перевела на карту, тут же, стоя в коридоре поликлиники, между кабинетом и туалетом. Потому что Элла – подруга. И она же сказала «до пятницы».
Пятница прошла. И следующая. И ещё одна. Через месяц я спросила – неловко, будто это я что-то должна:
– Элла, а те пятнадцать тысяч? Мне бы тоже пригодились.
Пауза в трубке. Потом – голос обиженный, с нажимом:
– Тамара, ну ты что, я же не забыла. Просто сейчас период такой. Ты разве не видишь, как мне тяжело? Вот-вот устроюсь, и сразу верну.
– Но ты говорила – до пятницы.
– Я и верну! Просто не сейчас. Ты что, не доверяешь мне?
Я промолчала. И записала в тетрадку, которую завела для домашних расходов: «Элла – 15 000 руб., октябрь 2019». Поставила дату.
Это была первая запись. Но не последняя.
Ещё через два месяца – снова «одолжи». Восемь тысяч на ветеринара для кота. Элла привезла кота к ветеринару, а кошелёк «забыла дома». Я стояла у кассы ветклиники и платила. Потом двенадцать тысяч на «срочный ремонт трубы» – труба якобы лопнула в ванной, заливало соседей. Потом пять – «совсем нечего есть, Тамарочка, вот буквально до завтра».
Я записывала. Столбик рос. К концу первого года – сорок семь тысяч. Ни одного возврата. Ни одного.
И я решила остановиться. Просто сказала:
– Элла, извини, но у нас самих сейчас туго. Аркадий машину ремонтирует.
Тишина в трубке – секунды три. А потом голос, холодный и колкий:
– Ну, Тамара. Ладно. Я думала, мы подруги.
Два дня не звонила. А на третий – как ни в чём не бывало, бодрый хриплый голос:
– Тамарочка, подвези до «Леруа»? Мне плитку выбрать, а одной тяжело таскать.
Про деньги – ни слова. Будто и не просила. Будто сорок семь тысяч растворились в воздухе.
И я поехала. Потому что подвезти – это же не деньги. Это же просто время.
Моё время.
***
На четвёртый год я вела тетрадку уже по привычке. Столбик «Одолжила» дополз до ста двадцати тысяч. Столбик «Вернула» оставался пустым – я даже не рисовала для него графу, потому что рисовать было нечего. Но деньги – ладно. Деньги я могла списать. А вот то, что случилось с котом, списать было сложнее.
Элла уехала к сестре в Тверь на неделю. Кота оставить было не с кем – это она сказала, перечислив все причины: соседка уехала, мама далеко, передержка стоит «бешеные деньги» – пятьсот рублей в сутки.
– Тамарочка, ты же любишь животных! Всего семь дней. Корм привезу, лоток привезу, тебе ничего не надо будет делать!
Кот оказался рыжим, крупным – килограммов девять, не меньше – и абсолютно невоспитанным. В первый же вечер он опрокинул вазу с комода. Стеклянную, с сухоцветами. Осколки я собирала двадцать минут, потому что мелкие стёклышки закатились под диван и в щель между плинтусом и полом. На второй день он разодрал занавеску в спальне – ту самую, льняную, бежевую, которую я привезла из Костромы два года назад. Я нашла её на полу: три длинные полосы от когтей, карниз перекосило. На третий день кот нагадил в тапку Аркадия. Не в лоток, не рядом с лотком – в тапку, которая стояла у кровати.
Аркадий стоял на кухне с тапкой в руке и смотрел на меня. Не злился – он вообще не умел злиться, за двадцать восемь лет брака я видела его в ярости раза три, не больше. Но в глазах было что-то новое. Не раздражение – усталость. Та, которая копится годами и однажды выливается в одну фразу.
– Тамара, – сказал он и положил тапку на газету. – Я тебе уже третий год говорю. Она тебя использует.
– Она подруга, – ответила я и забрала газету.
– Подруга – это когда в обе стороны. А у вас – в одну. Ты ей: подвези, одолжи, посиди с котом. А она тебе – что?
– Она мне звонит.
– Она тебе звонит, когда ей надо. А когда тебе надо – что?
Я промолчала. Потому что ответ был – ничего. За четыре года Элла ни разу не предложила помощь. Ни разу не спросила: «Тамара, тебе что-нибудь нужно?» Ни разу не приехала просто так, с тортом или банкой варенья, без просьбы.
Я мыла тапку под краном и думала об этом. Вода была холодная, пальцы немели. А в голове крутилось: неужели за четыре года – ни разу?
Ни одного раза.
Через семь дней Элла не забрала кота. Я позвонила вечером, в воскресенье, когда срок закончился.
– Элла, когда заберёшь?
– Ой, Тамарочка, тут такое – сестра приболела, я задержусь ещё на пару дней. Ты же справляешься?
– У меня занавеска порвана. Кот разодрал.
– Ну это же кот, что ты хочешь! Он же животное. Купи новую, я потом компенсирую.
– И ваза разбита. И тапка испорчена.
– Тамара, ну не нагнетай. Подумаешь, тапка.
Она не приехала ни на восьмой, ни на девятый день. На десятый я позвонила снова – Элла не взяла трубку. На одиннадцатый – ответила, но голос был весёлый, беззаботный, будто кот мне привиделся:
– Тамарочка, завтра заберу, обещаю! Тебе же нравится с ним, правда?
К тому моменту кот съел весь привезённый корм – пакета хватило на четыре дня. Остальные восемь я кормила его курицей и рыбой из нашего холодильника. Аркадий ел макароны с кетчупом и молчал. Это молчание было красноречивее любых слов.
Элла забрала кота через двенадцать дней вместо семи. Приехала на такси, в новой бирюзовой куртке с капюшоном. Осмотрела кота, потрогала шерсть и сказала:
– Он похудел. Ты его чем кормила?
Я поправила очки на переносице и почувствовала, как внутри что-то сдвинулось. Не злость – злость была бы проще. Что-то глухое, тяжёлое, будто проглотила горсть гравия.
– Тем кормом, который ты привезла, – сказала я. – Его хватило на четыре дня. Остальные восемь – из наших запасов.
– Ну, могла бы сама докупить его корм. Он же особенный, для чувствительного желудка.
– Особенный корм стоит четыреста рублей за пакет. Я купила два – на свои.
Элла фыркнула, подхватила переноску и пошла к двери. На пороге обернулась:
– Тамарочка, ты не обижайся. Просто в следующий раз звони, если что-то нужно.
Не извинилась. Не спросила про занавеску. Не предложила денег за корм. И эта фраза – «в следующий раз звони» – прозвучала так, будто виновата я. Будто я недостаточно попросила.
Дверь закрылась. Я стояла в прихожей и слушала, как щёлкнул замок.
Вечером вымыла лоток, выставила переноску на балкон. Постирала плед, на котором спал кот – рыжая шерсть забила барабан, пришлось чистить фильтр. И записала в тетрадку: «Занавеска – 3 800 руб. Корм – 2 200 руб. 12 дней вместо 7. Ваза – 1 100 руб.» Потом подчеркнула строчку двойной линией.
Аркадий сидел в кресле, листал телефон. Поднял глаза:
– Ну?
– Ну, – ответила я.
– Выводы будут?
Я не ответила. Но в ту ночь лежала и считала. Четыре года. Подвозы – три-четыре раза в месяц, по часу-полтора каждый. Двести пятьдесят поездок. Под триста часов за рулём – ради её дел. Деньги в долг – сто двадцать тысяч без возврата. Кот, занавеска, ваза, корм, тапка.
И ни одного «чем я могу помочь тебе?»
***
На пятый год Элла перестала просить деньги – я научилась отказывать, и она это поняла. Но подвозить не перестала, потому что каждый раз находился повод, от которого было неудобно отмахнуться. То нога болит после неудачного шага на лестнице, то автобус отменили из-за ремонта дороги, то «ну пожалуйста, мне всего до аптеки, это же пять минут». Пять минут превращались в сорок, потому что аптека оказывалась в другом районе, а после аптеки – «раз уж мы тут, давай заедем в «Пятёрочку», мне буквально хлеб и молоко».
Я и не заметила, как привыкла. Элла звонила – я ехала. Как рефлекс. Позвонила – собралась – ключи – куртка – руль. Аркадий качал головой, но молчал. Он своё уже сказал – тогда, с тапкой. Повторять не хотел.
А потом случился день рождения Нонны. Нонна – наша общая знакомая, шестьдесят два года, держала цветочный ларёк у метро «Щёлковская». Невысокая, крепкая, с загорелыми руками и привычкой говорить то, что думает. Мы обе были приглашены. Я купила ей набор кремов за две тысячи триста рублей и бутылку домашнего вина. Элла пришла с открыткой. Глянцевой, с блёстками. Без подарка.
Стол стоял в маленькой двухкомнатной квартире на Щёлковской, гости – восемь человек, все давние знакомые. Салаты – оливье и из свежих овощей, пирог с капустой, вино – Нонна делала его сама, из собственного винограда. И Элла – в центре стола, как всегда. Рассказывала про соседей, про кота, который «скучал без неё», про то, как она «чуть не попала в аварию на маршрутке – водитель, представляете, по телефону разговаривал». Все смеялись. Элла умела рассказывать – с паузами, с выражением, с этим своим хрипловатым голосом, который притягивал внимание.
Потом заговорили о жизни – кто кому помогает, кто как справляется. И Нонна спросила – просто так, ни к кому конкретно:
– Девочки, а кто из вас в последний раз помогал подруге? Вот чтобы по-настоящему?
И Элла – без паузы, не моргнув, не посмотрев в мою сторону – сказала:
– Ну, Тамара мне, конечно, иногда помогает. Но она знаешь какая? Каждую копейку считает. Я ей говорю: «Тамарочка, одолжи немножко», а она: «У меня самой туго». Ну какое туго – у неё муж работает, квартира своя, машина есть. Просто жадная.
Стол притих. Восемь пар глаз повернулись ко мне. Нонна перестала резать пирог, нож завис над коркой.
Я сидела с вилкой над тарелкой салата. Жар поднялся от шеи к вискам. Скулы свело. Хотелось встать и уйти. Хотелось промолчать, потому что сцены при всех – не моё. Хотелось сделать вид, что не слышала.
Но я услышала. И все остальные – тоже. Промолчать – значило бы согласиться.
– Элла, – сказала я и положила вилку на край тарелки. – Ты мне должна сорок семь тысяч с две тысячи девятнадцатого года. Это первая сумма, та, что «до пятницы». Потом ещё двенадцать за «трубу». Потом восемь за ветеринара. И пять «до завтра», которые длятся уже второй год. Это семьдесят две тысячи. Не считая бензина, занавески, вазы и корма для твоего кота.
Элла открыла рот. Закрыла. Ногти с камнями вцепились в край скатерти.
– Ты что, – прошипела она, – ты что, при всех?
– А ты – при всех, – ответила я. – Ты при всех назвала меня жадной. Значит, и я при всех скажу, сколько именно ты должна.
– Тамара, это нечестно! Ты же знаешь, мне тяжело было!
– Тебе тяжело – пять лет подряд? А мне – не тяжело? Я эти деньги зарабатывала, сидя с чужими детьми по восемь часов в день.
Нонна смотрела на нас, прижав ладонь к груди. Женщина справа от меня – Вера – отодвинулась вместе со стулом. Кто-то кашлянул. Элла вскочила, схватила сумку и выбежала из квартиры. Дверь хлопнула так, что с холодильника упал магнит – пластиковый арбузик, привезённый из Сочи.
В комнате стало тихо. Потом Нонна сказала:
– Ну, Тамара.
Два слова. Но в них было всё: и удивление, и уважение, и лёгкий упрёк – зачем при гостях?
Я сидела за столом и чувствовала, как пульсирует жилка на виске. Ладони мокрые, но голос – ровный.
– Извини, Нонна, – сказала я. – Не хотела портить праздник. Но и молчать больше не хотела.
Нонна кивнула, разрезала пирог и сказала:
– Ладно, девочки, давайте есть. Пирог стынет.
Домой ехала молча. Аркадий не спрашивал – я сама рассказала у порога, ещё не сняв куртку. Он выслушал, стоя в прихожей, и кивнул:
– Я тебе давно говорил.
– Я знаю.
Но радости не было. Было чувство, что я содрала пластырь – больно, но под ним оказалась не рана, а пустое место. Те вечера, когда Элла звонила, и мне было не одиноко на кухне, пока Аркадий смотрел футбол. Поездки, когда мы болтали в машине, и я чувствовала, что у меня есть подруга. Всё это – только для неё? А для меня – что? Иллюзия? Привычка?
Элла не позвонила ни через день, ни через неделю. Я не звонила тоже. Внутри было тихо и пусто, как в квартире, из которой вывезли мебель.
А через десять дней позвонила Нонна и сказала, что Элла ходит по знакомым и рассказывает, какая я «мелочная» и «считала за ней каждый рубль, будто я ей не подруга, а должница».
***
Прошёл ещё год. Элла не просила денег, не просила подвезти, не звонила вообще. И я не звонила. Тетрадка лежала в ящике кухонного стола, между квитанциями и чеками за свет. Иногда я открывала её и пробегала глазами по столбику. Сто пятьдесят три тысячи рублей – это только прямые долги, без бензина и без испорченных вещей. С бензином и занавеской выходило под двести.
Мне казалось, что история закончилась. Что мы разошлись – тихо, каждая в свою сторону. Но история не закончилась.
Моя машина встала. Коробка передач – что-то щёлкнуло, потом заскрежетало, и на панели загорелась жёлтая лампочка. Аркадий посмотрел, покачал головой:
– Это не моё. Нужен сервис. Нормальный, не гаражный.
Сервис – в Мытищах, знакомый мастер, к которому мы ездили третий год. От нас до Мытищ – два автобуса и электричка. Или двадцать пять минут на машине. Но машина не едет, а Аркадий уехал в командировку на три дня.
И вот тут я подумала: а ведь у Эллы есть машина. Она купила себе подержанную «Ладу» полгода назад – Нонна рассказала. И подумала: проверю. За семь лет – ни одной моей просьбы к ней. Ни одной. Я всегда справлялась. Но тут – не получалось: машину надо перегнать в сервис, а я не могу быть за рулём двух одновременно. Мне нужен был человек, который поедет следом и заберёт меня оттуда.
Набрала номер. Гудки. Один, второй, третий, четвёртый. Тишина. Сброс.
Набрала ещё раз. Снова сброс.
Написала сообщение: «Элла, это Тамара. Мне нужна помощь – подвезти до сервиса в Мытищах. Один раз. Двадцать пять минут. Пожалуйста».
Сообщение не доставилось. Серая галочка. Одна.
Я попробовала позвонить по обычной связи – длинные гудки, потом автоответчик. Набрала с телефона Аркадия, который он оставил дома. «Абонент недоступен».
Элла сменила номер. Не заблокировала – сменила.
Я стояла на кухне с телефоном в руке и смотрела на экран. Серая галочка. За семь лет я возила её в Малаховку, в «Леруа», в поликлинику, к сестре в Тверь, к маме на Тушинскую, на рынок за рассадой. Около трёхсот двадцати поездок – я потом посчитала в тетрадке, по месяцам. Одалживала деньги, которые зарабатывала, сидя с чужими детьми по восемь часов в день, поправляя им «р» и «л» сотнями повторений. Держала её кота двенадцать дней, отстирывала рыжую шерсть с пледа, покупала новую занавеску на свои.
И за всё это время я попросила один раз. Двадцать пять минут на машине.
Пальцы сжали телефон так, что побелели костяшки. Я села на табуретку и сидела минут десять, глядя в стену. Обои над плитой чуть пожелтели от пара. Капал кран. Холодильник гудел.
А потом открыла ящик стола. Достала тетрадку. И начала считать заново – с самого начала. Каждую поездку. Каждый час. Каждый рубль. Писала мелко, убористо, чтобы вместилось.
К вечеру у меня был полный список. Три страницы. Даты, суммы, маршруты. Сто пятьдесят три тысячи рублей без возврата. Около трёхсот двадцати поездок. Примерно четыреста часов за рулём – это шестнадцать с лишним суток моей жизни. Двенадцать дней с котом. Порванная занавеска, разбитая ваза, испорченный тапок. И ноль – столько раз Элла помогла мне.
Через неделю Нонна позвала на дачу – общая компания, шашлыки, майские. Десять человек, все знакомые.
Элла тоже была приглашена. У неё новый номер – Нонна знала. Элла пришла, увидела меня и замерла у калитки. Ногти – свежий маникюр, бежевый, без камней. На ней была та самая бирюзовая куртка. Глаза прищурились.
– А, – сказала она. – Привет.
– Привет, – ответила я.
Мы сели за стол на улице – длинный, дощатый, под навесом. Шашлык, салат из огурцов с укропом, хлеб белый, чай в термосе. Разговоры про рассаду, про цены на бензин, про жаркое лето. Элла рассказывала, как купила машину и как «наконец стала свободной». Все кивали.
Я ждала. Тетрадка лежала в сумке, между кошельком и ключами.
После шашлыка, когда все расселись в пластиковых креслах с чаем, Нонна спросила:
– Тамара, а вы с Эллой помирились?
Я поставила чашку на столик.
– Нонна, я хочу кое-что рассказать. Не чтобы поссориться – чтобы вы все знали правду.
Элла поставила чашку. Ногти стукнули по подлокотнику.
– Тамара, не надо.
– Надо, – ответила я и достала тетрадку.
Открыла первую страницу. Октябрь две тысячи девятнадцатого – пятнадцать тысяч рублей «до пятницы». Не вернула. Декабрь – восемь тысяч на ветеринара. Не вернула. Март двадцатого – подвоз на дачу, четыре раза за месяц, по часу в каждую сторону. Апрель – двенадцать тысяч на трубу. И так далее – месяц за месяцем, год за годом.
Я читала ровным голосом, без злости. Даты, суммы, маршруты. Три страницы. Никто не перебивал. Нонна прижала руку к губам. Муж Веры присвистнул на второй странице. Элла сидела неподвижно, вцепившись в подлокотники так, что пальцы побелели.
– Итого за семь лет, – сказала я и закрыла тетрадку. – Сто пятьдесят три тысячи рублей. Около трёхсот двадцати поездок. Четыреста часов за рулём – шестнадцать суток моей жизни. И ни одной просьбы от меня к ней. А когда я попросила один раз – подвезти до сервиса – она сменила номер.
Тишина. С берёзы у забора упал жук и стукнулся о стол.
Элла встала. Кресло отъехало назад по траве.
– Ты посчитала, – сказала она. – Ты всё это время считала за мной. Записывала. Какая же ты, Тамара.
– Какая?
– Меркантильная! – голос сорвался. – Разве дружба – это бухгалтерия? Разве подруги считают?
– А разве подруги только берут? – ответила я. – За семь лет – ни одного раза в мою сторону. Ни одного. Я посчитала – и это правда.
Она развернулась и пошла к калитке. Не попрощалась. Калитка стукнула, зашуршал гравий – и тишина.
Я сидела в кресле, тетрадка лежала на коленях. Ладони влажные, сердце колотилось у горла. Но голос не дрогнул.
Нонна подошла, положила руку мне на плечо. Ладонь у неё была тёплая и шершавая – от земли, от работы.
– Сильно ты её, – сказала она.
Я не ответила. Убрала тетрадку, допила чай. Он остыл.
***
Прошло два месяца. Элла не звонит. Новый номер мне так и не дала – я его и не ищу. Через общих слышала, что она рассказывает: «Тамара – меркантильная, посчитала за мной каждую поездку, устроила показательный суд на даче».
Часть знакомых отдалились. Вера и Зоя перестали здороваться – считают, что я перегнула, что нельзя так, при всех, с тетрадкой. «Дружба – не бухгалтерия», передали мне.
А Нонна сказала другое:
– Правильно, что не промолчала. Но тетрадка – это было жёстко, Тамара.
Аркадий слушал и пожимал плечами. Он своё сказал давно.
Тетрадка лежит в ящике. Иногда я на неё смотрю. Сто пятьдесят три тысячи. Триста двадцать поездок. Четыреста часов. Семь лет – в одну сторону.
А я попросила один раз. Двадцать пять минут до сервиса. И она сменила номер.
Перегнула я с этой тетрадкой при всех? Или правильно сделала, что показала, кто семь лет пользовался? Как бы вы поступили?