Путевку в санаторий сын вручил за ужином, между котлетами и компотом из старой кастрюли – и я, наивная, обрадовалась.
– Мам, тебе надо отдохнуть, – сказал Тимофей, хрустнув пальцами, как делал всегда, когда хотел казаться заботливым. – Ты когда последний раз на море была? Ну вот.
Я тогда подумала: надо же, сынок вспомнил. Конечно, я могла бы сказать, что не была на море с тех пор, как похоронила Борю, что путевка – это дорого, что на работе подменить некого. Но не сказала. Потому что когда единственный сын наконец-то смотрит на тебя не сквозь, а прямо, хочется верить, что это забота.
Я – Клара, мне за шестьдесят, и я пеку эклеры. Не в высоком смысле, а в самом прямом: полставки на кондитерском производстве, смена через день. Плотная, невысокая, с копной волос, которую парикмахерша Жанна называет «рапсодия», а я называю «не лезь, и так сойдет». На безымянном пальце поблескивает кольцо с бирюзой, Борино, свадебное. Я его не снимаю. Даже тесто месить в нем научилась, хотя поначалу бирюза забивалась мукой.
Тетка Рая из Обнинска давно звала к себе, мол, одна скучаю, переезжай. Я отказывалась. У меня своя однушка в Дмитрове, свои обои, которые клеила сама, плитка в ванной – тоже сама, подоконник в царапинах от горшков с фиалками. Все мое, до последнего гвоздя.
И вот я уехала в санаторий. Почти на месяц.
Когда я открыла дверь своей квартиры, оттуда пахло чужими духами и жареной рыбой.
На вешалке висела куртка, которую я не покупала. В ванной обнаружилась чужая зубная щетка, розовая, и шампунь с запахом кокоса. На кухне стояла чужая сковородка, чугунная, тяжеленная, занявшая место моей, алюминиевой, с погнутой ручкой.
Я поставила чемодан и стояла в прихожей, разглядывая чужие кроссовки на моем коврике.
Из комнаты вышла женщина, полная, рыхлая, в вытянутом свитере, с хвостом, небрежно перехваченным резинкой. Она щелкнула языком, как делала потом всегда перед тем, как что-нибудь сказать, и произнесла:
– А, вы Тимина мама? Он говорил, вы только завтра.
Ее звали Алла. Она была, надо сказать, не злая – скорее из тех, кто привык занимать чужое пространство, не задумываясь, что оно чужое. Мои вещи из комнаты были сдвинуты к стене, сложены в коробки. На моей кровати лежало чужое покрывало, лиловое, с кистями.
Я позвонила Тимофею.
– Мам, ну ты пойми, – затараторил он, хрустнув пальцами в трубку, я слышала этот звук даже по телефону. – Алле негде жить, я же тебе рассказывал. Мы временно, пока не найдем. Ты же не против?
Он не рассказывал. Когда он успел решить за меня? Я видела эту Аллу один-единственный раз, мельком, когда Тимофей забегал за зимней курткой. Рассказывал он мне про другую, до Аллы, а может и через одну – я уже путалась.
– Тимофей, это моя квартира, – сказала я, не повышая голоса. – Я не давала согласия. Верни все как было.
– Мам, ну не будь такой. Мы скоро съедем. Обещаю.
Кран на кухне капал, как капал и до моего отъезда: Тимофей обещал починить еще зимой. Я подставила под него тряпку, как подставляла всегда, и пошла стелить себе раскладушку на кухне.
Еще в подъезде, пока поднималась с чемоданом, видела объявление на доске: «Сдается комната, недорого, звонить Ирине». Подумала: кому-то тоже тесно. И забыла.
Прошло недели две. Тимофей не съехал. Не собирался. Это стало понятно, когда он привез Аллин комод.
Комод был из ДСП, огромный, с отбитым углом и дурацкими бронзовыми ручками. Чтобы его поставить, Тимофей разобрал мой книжный шкаф, тот, в котором стояли Борины книги, альбомы, подшивки журналов, которые я хранила. Просто вынул полки, сложил книги в пакеты и задвинул под кровать.
– Мам, ну куда этот хлам? – сказал он, не глядя на меня. – Тут Алле вещи некуда класть.
Алла в это время хозяйничала на кухне – переставляла мою посуду, двигала банки с крупой, устраивалась. Сахарницу – Борину, с отколотой ручкой, которую я берегла – задвинула в дальний угол и поставила на ее место свою, пластиковую, с крышкой-кнопкой.
Я молчала. Смотрела, как сын таскает доски от моего шкафа в коридор, как Алла щелкает языком и командует – «левее, левее, вот сюда» – в моей квартире, моим сыном. Что я, гостья у себя дома?
– Тимофей, поставь шкаф на место, – сказала я.
– Мам, ну хватит.
– Поставь шкаф на место. Книги верни на полки. И комод этот – в коридор.
Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то неприличное. Алла замерла с кастрюлей в руках. Я не стала ждать, сама начала выносить комод. Тяжелый, из дешевого ДСП, с дурацкими ручками. Волокла его по линолеуму, и он оставлял белые полосы. Вытащила в коридор, к двери, и вернулась за книгами.
Тимофей орал. Алла пыталась что-то сказать, щелкала языком и открывала рот, но я не слушала. Собрала книги из-под кровати, расставила по полкам. Пальцы не слушались, соскальзывали с корешков, потому что впервые не хотела видеть собственного сына.
Они уехали через час. Тимофей вышел первым, дверь за ним ударила по косяку так, что с вешалки упала моя шапка. Алла тащила комод к лифту, царапая стены. Я задвинула щеколду. Впервые за все годы. В своей квартире, от своего сына.
Вечером зашла Виктория, соседка, стройная, длинная, с обветренными губами и привычкой резать правду без наркоза. Сели на кухне, я рассказала. Виктория покачала головой.
– У моей знакомой, – сказала она, отламывая печенье, – сын тоже подселил свою. Знаешь, что та сделала? Замки сменила. И правильно.
Я отмахнулась: ну, это крайности. Но пальцы на коленях свело, и я долго сидела так, не разжимая кулаков.
Тимофей позвонил через два дня: «Мам, нам надо серьезно поговорить».
Он приехал в воскресенье, утром. С Аллой. Она сидела на моей кухне в том же свитере, раскачивалась на табуретке и щелкала языком. Тимофей хрустел пальцами и мотал ногой, нервничал.
– Мам, мы решили, что тебе лучше переехать к тете Рае, – начал он тоном человека, который уже все решил. – В Обнинске хорошо. Тебе же там понравилось, в санатории, на свежем воздухе. А тут Алле нужна квартира. У нас, мам... короче, у нас будет ребенок.
Я посмотрела на Аллу. Она кивнула, положив руку на живот.
– Ты же бабушкой станешь, – добавил Тимофей, и голос у него стал просительно-напористым, каким он в детстве выпрашивал велосипед. – Мы же семья.
Семья. Конечно. Я вырастила его одна, после Бори. Пекла на заказ по ночам, чтобы оплатить его курсы вождения. Клеила обои в этой квартире, пока он сидел в телефоне. Чинила кран – нет, кран так и не починила, он и сейчас капал, мерно и тупо, как метроном. Тимофей жил от подработки к подработке, снять жилье не мог, одевался в одни и те же растянутые штаны, а теперь решил, что мамина квартира решит все его проблемы.
– Подумай, мам. Тете Рае будет не одиноко, тебе тоже. А мы тут обустроимся.
Я не отвечала. Смотрела на Аллину руку, лежавшую на столе. На безымянном пальце поблескивало кольцо, бирюзовое, в серебряной оправе, с мелкой трещинкой на камне.
Борино кольцо. Мое кольцо. То, которое лежало в шкатулке на полке в спальне – в моей спальне, которую они считали уже своей.
Алла перехватила мой взгляд и убрала руку под стол.
– Ой, я просто примерила, – сказала она с ленцой. – Красивое. Вы же все равно не носите оба, зачем два?
Я носила свое. На безымянном, каждый день. А это было Борино – обручальное, которое сняли с его руки в больнице и отдали мне в пакетике. Я хранила его отдельно, в шкатулке, рядом с его фотографией.
Кран капал. Тимофей говорил что-то про «ну мам», про ремонт, про то, что квартира все равно маленькая, про тетю Раю, про внуков. Алла водила пальцем по столу и щелкала языком.
Я встала. Спокойно, как встаю каждое утро на смене, по привычке, по мышечной памяти. Прошла в комнату. Открыла шкаф, где висели Аллины вещи: за эти недели она успела занять обе полки и половину штанги. Достала из-под раковины мусорные мешки, черные, большие. И начала складывать.
Свитера уложила в один мешок, джинсы с юбками в другой, белье в третий. Косметику со стоящего на тумбочке лотка смела в пакет, туда же зубную щетку, розовую, шампунь с кокосом. Сковородку чугунную, тяжеленную, поставила отдельно.
Тимофей влетел в комнату.
– Мам, ты что делаешь?!
– Собираю, – ответила я.
Алла выглянула из кухни, прижав руку к животу.
– Она с ума сошла, – сказала Алла Тимофею. – Тима, скажи ей!
Я не остановилась. Вынесла мешки в подъезд, по одному, как мусор после ремонта. Поставила у лифта, ровненько, один к одному. Вернулась. Сняла с крючка Аллин халат, сложила, вынесла тоже.
Тимофей стоял в прихожей. Лицо у него пошло пятнами, красными, на шее и на скулах.
– Мам, она беременна. Ты понимаешь, что ты делаешь?
– Понимаю, – сказала я и посмотрела ему в глаза. – Двери открыты. Уходи и ты. Ключ оставь на тумбочке.
– Ты меня выгоняешь?! Сына?!
– Я возвращаю себе свою квартиру, – сказала я тем же голосом, каким говорю девчонкам на производстве, когда портят крем: ровно, негромко, так, что все замолкают. – Ту, которую ты решил отдать чужой женщине, пока я была в санатории, куда ты меня отправил именно для этого. Кольцо сними с Аллы и положи в шкатулку. И уходи.
Тимофей замер, хрустнул пальцами, как делал всегда, когда не знал, что ответить. Повернулся к Алле, и они ушли. Алла забрала мешки у лифта, один порвался, и по лестничной площадке рассыпалась косметика – тушь, помада, какие-то баночки. Тимофей помогал собирать, сопел, не говорил ни слова.
Я закрыла за ними дверь. Повернула замок, задвинула щеколду. Потом села на табуретку в кухне, просто села, потому что ноги гудели, как после смены, и сидела, пока кран не перестал казаться таким громким.
К первому снегу я починила кран. Сама: посмотрела видео, купила прокладку, затянула. Тишина в квартире стала другой, настоящей.
Тимофей звонил редко. Разговоры были сухие, короткие: «как дела, нормально, пока». Они с Аллой снимали комнату где-то за городом. Алла родила зимой – мальчика. Я узнала от Виктории, которая узнала от кого-то из общих знакомых. Тимофей не позвонил, не написал.
Внука я не видела.
Виктория заходила по вечерам, приносила пирог или просто сидела рядом. Однажды спросила: «Не жалеешь?» Я подумала и ответила честно: жалею, что не сделала этого раньше. Не жалею, что сделала.
Кольцо с бирюзой – Борино – лежало в шкатулке, на своем месте. Я иногда открывала крышку, смотрела на него и закрывала обратно.
Как думаете, стоило ли ради внука стерпеть, или героиня все сделала правильно?