– Твоя мама тратит пенсию на твою сестру, а ты ей ещё помогаешь, – сказала я мужу. – Зачем мы это делаем?
Он отвёл глаза и промолчал. А через три месяца его сестра сдала мать в дом престарелых. И теперь в глазах всей родни виновата я.
Всё началось пять лет назад, когда умер свёкор. После его смерти Тамара Петровна осталась одна в трёшке на проспекте. Пенсия у неё была двадцать одна тысяча. По её же словам – «кот наплакал». Но я быстро посчитала: квартплата, лекарства по льготе, остальное на еду одинокой пенсионерке. Вполне хватало. Однако через месяц после похорон она позвонила мужу и заплакала: «Сыночек, у меня на продукты не остаётся, всё уходит на долги за папу». Игорь, мой муж, тут же перевёл ей десять тысяч.
Я тогда не спорила. Свёкра хоронили за наш счёт, но Игорь сказал – «я должен». Я понимала.
Через пару недель он опять.
– Мама просит помочь. У неё холодильник сломался. Надо тысяч пятнадцать.
– Холодильник? – удивилась я. – Мы же ей новый покупали два года назад.
– Не знаю, – он повел плечами. – Звонила, плакала. Не могу отказать.
Я взяла паузу. Мы тогда копили на первый взнос по ипотеке. Наши мальчики-близнецы подрастали, мы ютились в двушке. Но муж есть муж. Деньги ушли.
А через месяц я случайно увидела в соцсетях фото Олеси, младшей сестры Игоря. Она сидела за столом, на котором громоздились блюда с закусками, а на заднем плане красовался холодильник. Наш холодильник, который мы два года назад купили.
Я показала мужу. Он нахмурился, но ответил ровно:
– Ну мама может починила. Не лезь.
Я не полезла. И зря.
Тамара Петровна была классической матерью двух детей, где один – любимчик. Игорь с шестнадцати лет работал на стройке, потом заочно выучился на прораба, купил жильё сам. Олеся же была «творческой натурой». В двадцать пять она не работала, «искала себя»: пробовала быть визажистом, фитнес-тренером, даже тарологом. Нигде не задерживалась. В общем, схема быстро прояснилась: наша помощь оседала не у свекрови.
Я начала записывать. У меня была толстая тетрадь расходов, и я завела отдельную страницу – «Помощь родне». В тот год вышло:
– Январь: «на зубы» – 12 000 (Олеся ставила виниры),
– Март: «на обследование вен» – 8 000 (Олеся делала лазер),
– Май: «труба течёт» – 20 000 (выяснилось – Олеся купила айфон в рассрочку и не платила),
– Август: «путёвка в санаторий» – 35 000 (Олеся отдыхала на море с матерью, Тамара Петровна выпросила деньги у сына, сказав, что её направят бесплатно, но нужны деньги на дополнительные обследования. В итоге путёвку купили обеим).
Я считала и холодела. За двенадцать месяцев мы отдали сто сорок три тысячи рублей. При этом у меня задерживали зарплату, а Игорь соглашался на любые подработки.
Я попыталась поговорить. Выбрала момент, когда мальчики уснули, принесла тетрадь.
– Игорь, посмотри. За этот год мы перевели твоей маме почти сто пятьдесят тысяч. Это полторы моих зарплаты. И все они ушли к Олесе. Она не работает, живёт на мамину пенсию и наши деньги. Когда это закончится?
Он полистал тетрадь и сказал то, что я боялась услышать:
– Ты считаешь мою помощь матери? Им трудно. Не будь жадной.
– Дело не в жадности! – у меня сорвался голос. – У нас дети, мы собираем на квартиру. А твоя сестра с двадцатью пятью годами за спиной сидит на шее старухи и твоей. Ты не видишь?
– Не смей так говорить о моей семье. – Он стукнул ладонью по столу. – Я им помогаю. Это моё дело. У нас с тобой всё нормально, не прибедняйся.
Нормально. Я посмотрела на свои руки. Они были сухие, в трещинах от постоянного мытья с антисептиками. Второй год без отпуска. Детям на зиму покупаем вещи в «Детском мире» по акции. Нормально.
Но я снова проглотила. Ради мира. Ради любви. Ради «не выносить сор из избы».
Через полгода произошло то, что стало последней каплей. Мне позвонила сама Тамара Петровна. Голос был сладкий, как всегда перед просьбой.
– Ниночка, деточка, мне нужна ваша помощь. Врачи говорят, нужна операция на тазобедренный сустав. Квота есть, но надо восемьдесят тысяч доплатить
У меня внутри всё оборвалось. Мы только что заплатили за квартиру и остались с двадцатью тысячами до зарплаты.
– Тамара Петровна, у нас сейчас нет таких денег. Может, Олеся поможет?
– Олеся? – она будто не расслышала. – У Олеси самой долги, она бедная девочка. А вы молодые, сильные, заработаете. Игорю скажи, он маме не откажет.
Я позвонила мужу. Он сказал как отрезал:
– Я продам свой мотоцикл. Восемьдесят тысяч найду.
Мотоцикл. Старенькую «Хонду», которую он собирал по винтикам пять лет. Уголок его личной свободы.
Я приехала к Тамаре Петровне сама. Без предупреждения. Дверь открыла Олеся в дорогом халате, с маской для лица. В квартире пахло кофе и чем-то сладким – явно только что заказывали десерты. На вешалке висела новая дублёнка с биркой.
– О, Нина, ты чего? – Олеся нахмурилась.
– Я к маме. Поговорить.
Тамара Петровна сидела в зале и смотрела сериал. При виде меня она засуетилась.
– Ой, Ниночка, а я как раз собиралась звонить. Насчёт операции…
– Я знаю, – я села рядом. – Скажите честно: вам правда нужна операция?
Она покраснела и стала мять край пледа. Олеся встала в дверях.
– Ну, врачи сказали, не срочно, но…
– А восемьдесят тысяч – это на операцию или на что-то другое? – я показала глазами на дублёнку.
Олеся вспыхнула:
– Ты что, нас проверять пришла? Мама больная, а ты её беспокоишь! Мы сами разберёмся, что ей нужно!
– А вы разбираетесь за наш счёт, – я повернулась к ней. – Пять лет. Сто пятьдесят тысяч в год. Плюс «операции», плюс «трубы, плюс «зубы». Всё идёт тебе. Ты живёшь на её пенсию, и ещё тянешь из моего мужа.
Она завизжала. Тамара Петровна заплакала. Я встала.
– Игорь больше не поможет. Ни копейкой.
И ушла. Вечером я положила перед мужем расчёты за все пять лет: семьсот двадцать тысяч рублей.
– Вот цена твоей сестры. Ты больше не будешь им помогать. Или помогаешь – но тогда без нас. Я развожусь и уезжаю с детьми к маме.
Он смотрел на цифры. Молчал час. Потом сказал:
– Ладно.
Мы перестали переводить деньги. Сразу же отключили автоплатёж, отменили подписку на мобильный Тамары Петровны. Игорь предупредил мать, что помощь прекращается. Трубку она бросила.
Месяц было тихо. Я думала – привыкнут. Олеся найдёт работу или мать перестанет потакать. Я ошибалась. Сестра без нашего финансирования не смогла покрыть кредиты. У неё было три займа в микрофинансовых организациях общим долгом двести сорок тысяч рублей. И она нашла «выход».
Через два месяца Олеся уговорила мать продать квартиру. Внушала, что вместе купят домик за городом. Тамара Петровна подписала договор купли-продажи, доверенность. Деньги – пять миллионов двести тысяч – легли на счёт Олеси. В тот же день Олеся исчезла.
Следующее, что мы узнали: она сняла студию в соседнем городе и уехала. Матери сказала, что «нашла хороший пансионат для пожилых с уходом, а домик пока не купили, временно». Тамара Петровна поверила. Через неделю Олеся привезла её в дом престарелых за городом, оформила документы и укатила в свою новую жизнь.
Игорю позвонили из самого пансионата. Мать рыдала в трубку:
– Сыночек, забери меня! Меня сюда Олеся привезла, сказала на недельку, а сама пропала! Здесь старики умирают! Я не хочу здесь!
Мы помчались. Дом престарелых был обычный, с ремонтом, но запах лекарств, казённые стены и безысходность витали в воздухе. Тамара Петровна сидела в комнате на шесть человек, бледная, похудевшая. Увидела нас – залилась слезами.
– Олеся сказала, что я вам не нужна, что вы отказались, а она больше не может содержать. Продала мою квартиру и бросила меня. Сыночек, спаси!
Игорь стоял белый. Я смотрела на свекровь и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Вроде бы, она сама годами поощряла бездельницу-дочь в ущерб нам. С другой – передо мной была пожилая женщина, которую предал родной ребёнок.
Мы забрали её к себе. Денег на выкуп квартиры не было. Полиция? Олеся сделала всё формально правильно: мать сама подписала договор, деньги переведены. Попробуй докажи.
Олеся объявилась в соцсетях через неделю. Выложила фото из кафе с подругой. Подпись: «Новая жизнь». Комментарии отключены. Я написала ей: «Верни деньги матери». Она ответила: «Бывшая родня, не пиши мне. Мать сама захотела в пансионат, я исполнила её волю. А ты со своей жадностью вообще молчи. Вы её бросили, я помогла». И заблокировала.
Прошло три месяца. Тамара Петровна живёт с нами в ипотечной трешке. Мы поставили кровать в зале, перегородив его шкафом. Она плачет почти каждую ночь, зовёт Олесю. Игорь ходит как в воду опущенный. С матерью он восстановил отношения, но со мной почти не говорит. Пару раз бросил: «Если бы мы не перестали помогать, она бы не попала в лапы Олеси». А я однажды ответила: «Если бы мы продолжали помогать, Олеся высосала бы из нас всё, а потом всё равно продала бы квартиру и кинула мать. Просто позже».
Олеся живёт в другом городе, поменяла номер. Уголовное дело возбуждать бесполезно – потерпевшая дееспособна и сама отдала деньги. Я консультировалась с юристом. Шансов ноль.
Я смотрю на свекровь и чувствую вину. Но не могу понять, в чём именно. В том, что пять лет назад не прекратила этот цирк? В том, что вообще позволила втянуть нас в финансовую дыру? Или в том, что сказала «хватит» слишком резко, не подумав о последствиях? Но я не крала квартиру. Я не сдавала старуху в пансионат. Я только защищала свой дом и своих детей.
И всё же родственники мужа меня прокляли. Его тётя написала: «Ты сгубила мать Игоря. Ты отняла у неё сына и толкнула Олесю на преступление». Я не отняла сына – он сам выбрал. Но осадок остался. Я лежу ночью и слушаю, как за шкафом вздыхает Тамара Петровна. Мне её жалко. Но до конца пойти на попятную я не могу.